Чтение онлайн

— Все, — подытожил я. — Оставляем. Теперь пусть ночь отстаивается. Завтра утром аккуратно сольем верх — это и будет наш щелок.

Я выпрямился, вытер пот со лба. Легкое жжение на коже рук говорило, что раствор уже набирает силу.

— А деготь и мята с полынью? — напомнил Костыль.

— Для них еще не время, — усмехнулся я. — Травы с утра заварим, потом добавим в щелок. Деготь — в самую последнюю очередь, как вишенку на торте. Пока пусть полежит. Ничего с ним не будет. Да и травы за это время подсохнут. — Я посмотрел на вывешенные возле костра пучки мяты и полыни. Мышь соорудила для них простейшую сушилку, натянув веревку между двумя кольями.

Я посмотрел на Тима и кивнул в сторону Фроськиного ведра:

— Все, можешь нести.

Тот схватил ведро и стрелой вылетел из нашего нового закутка. Похоже, не хотел пропустить что-то интересное.

Когда Тим вернулся, я окинул внимательным взглядом всех собравшихся, их лица, освещенные ярким дневным светом, глаза, в которых перемешались усталость, страх и что-то похожее на азарт.

— Возможно вы спрашиваете себя: «Зачем тебе все это, Лис? Ты же уже и так послушник, в канцелярии сидишь, к настоятелю ходишь. Живи да радуйся».

Тим смущенно кашлянул:

— Ну… да. У тебя и так уже все лучше всех.

Я невесело усмехнулся.

— Лучше всех, говоришь? — задумчиво произнес я. — В яме не может быть лучше всех. Даже если подопытная мышь первой добежит до корки хлеба, она все равно останется в клетке. Завтра Семен поднимется не с той ноги — и все это «лучше всех» кончится. Настоятель сменится — и меня выкинут обратно на общие работы. Ни у кого из нас нет будущего, пока мы целиком зависим от них.

Я оперся ладонью о теплую доску амбара.

— Я хочу выбраться отсюда. Не просто уйти на улицу воровать — это я мог сделать и раньше, без всех этих штучек. Я хочу выйти так, чтобы потом никто не смог меня снова затолкать в эту яму. И для этого мне нужно только две вещи: сила и сеть.

— Сила? — Тим окинул скептическим взглядом мою тщедушную фигурку.

— Сила — это не только кулаки и магия, — ухмыльнулся я. — Сила — это когда у тебя есть то, без чего другим плохо. Когда ты можешь сказать: «Будет мыло — будут чистые головы и спокойный сон. Не будет мыла — будут язвы, вонь и смерть». И все понимают, что ты не врешь. Вот это — сила.

Я перевел взгляд на стену амбара, в глубине которой тихо гудел Тихий Колокол.

— А сеть — это люди. Вы, Кирпич, Фрося, другие: сначала десятки, потом сотни. Те, кто завязан на нас не только страхом, но и выгодой. Пока каждый из нас сам по себе — нас ломают, как сухие ветки. Когда нас много, и мы крепко держимся друг за друга — нас так просто не сломаешь. И это тоже сила.

Я обвел всех горящим взглядом.

— Мыло — это только первый шаг. Может, смешной, может, грязный. Но если у нас получится сделать так, что половина приюта будет спать спокойно только потому, что у них появятся серые мыльные шайбы — дальше будет легче. Сегодня мыло, завтра — травы для рабочих, послезавтра — лампы для порта. У нас появятся деньги, связи, ресурсы.

Костыль недоверчиво усмехнулся:

— Ты, типа, в люди выбиться хочешь?

— Да, — уверенно сказал я. — И не один. Потому что один человек мало что может сделать за короткое время. А маленькая артель, даже такая, как наша, способна горы свернуть.

Мышь затаила дыхание и крепко сжала кольцо-оберег, словно боялась, что его отнимут.

— А мы что получим? — тихо спросила она наконец. — Если… будем с тобой.

Я пристально посмотрел на нее.

— Жизнь. Для начала — просто шанс дожить хотя бы до шестнадцати и не сдохнуть от какой-нибудь заразы. Тихие ночи без вшей, меньше побоев, больше еды. Мы уже не будем ждать подачек. Мы будем сами брать то, что нам нужно. А если все пойдет так, как я думаю… — я на миг замолчал, подбирая правильные слова, — больше никто не посмеет называть нас приютскими отбросами. Когда у нас будет то, что нужно другим, то, без чего они прожить не смогут, с нами начнут считаться. А таким людям либо платят, либо с ними договариваются.

Пустырь за Апраксиным двором начинался сразу после тесных рядов перекошенных торговых лотков. Здесь кончались крики зазывал, звон медяков и ругань торговцев, и начиналась иная, заброшенная, глухая территория: битый кирпич под ногами, ржавые железяки, обломки ящиков и черные пятна старых костров. Воздух в этом месте был плотный, тяжелый, пах гарью, дегтем и чуть сладковатой сыростью гниющего мусора. В вечернем сумраке редкими сполохами проглядывали далекие огоньки — костерки босяков, жмущихся ближе к стенам складов. Где-то слева выла собака — протяжно, надсадно, будто ей было дело до всех человеческих бед разом.

Кирпич шел уверенным неспешным шагом. Носки стоптанных сапог цепляли щебенку. Не глядя под ноги, он привычно лавировал между кучами мусора. Кирпич знал эту дорогу так же хорошо, как и воровской ход между спальней и кухней Никодимовской ямы. Короткая тропка через пустырь экономила добрую четверть часа пути. А сэкономленное время — это или лишняя миска похлебки от Фроси, или пара медяков от подвернувшихся под руку идиотов, или же возможность еще раз заглянуть в порт к знакомым.

Тело под поношенной рубахой ныло от усталости. День выдался тяжелым: порт, драка у трактира, мелкая работенка для одного знакомого грузчика, который любил, чтобы кто-то ловкий и верткий «следил» за чужими кошельками. По итогу в конце дня пара медяков перекочевала в карман Кирпича. Немного. Но лучше, чем ничего.

Он думал о «яме», о том, что Семен скорее всего опять нашел повод кого-то избить «для порядка», и о Лисе — тощем пацане со странным, недетским взглядом. Его зубное полоскание и вправду сотворило невозможное: боли прошли буквально через пару дней. Хороший ресурс, этот Лис. Надо держать его поближе к себе.

Внезапно слева, за рухнувшей стеной старого сарая, хрустнул гравий, и кто-то выругался сиплым шепотом. Кирпич машинально остановился, шаг сменился мягкой, кошачьей поступью. Он уже знал: ночью в такие моменты лучше становиться тенью.

Сначала он услышал дыхание — рваное, свистящее, будто человек вот-вот захлебнется собственной кровью. Потом — быстрые, сбивчивые шаги, в которых не было ни устойчивости, ни силы. Из-за обвалившегося угла сарая вывалился какой-то человек, и, смешно раскинув руки, рухнул прямо на обломки кирпича, подняв облако красной пыли.

Кирпич дернулся было назад, но в этот момент фигура на земле шевельнулась и попыталась приподняться на локтях. В тусклом сумеречном свете он увидел худое лицо с очками на нитке. Они сильно сбились набок, одно стекло треснуло. На Кирпича уставились большие, темные и до зуда заумные глаза. Он их сразу узнал.

— Книжник? — вырвалось у него.

Васька-Книжник поднял голову. На его щеках виднелись темные подтеки — то ли сажа, то ли кровь — не разобрать. Рубаха, покрытая бордовыми расползающимися пятнами, прилипла к телу. Левая штанина разодрана, под ней проглядывало испачканное чем-то темным бедро.

— Кирпич… — Васькины губы тронула кривая, почти радостная улыбка. — Тебя сам черт послал…

В одной руке Васька судорожно сжимал цилиндр — металлический, тускло отсвечивающий латунью. Он был примерно с ладонь длиной и толщиной в два пальца. Крышка у цилиндра была свинцовая, залитая чем-то черным для герметичности. Никаких узоров, никаких печатей — только тонкие насечки у основания.