Чтение онлайн

Париж, открывшийся Алиеноре, в ту пору был невзрачным, плохо защищенным городом с узкими грязными улочками. Лишь спустя полвека Филипп Август преобразит столицу, очистив ее и обнеся стенами. Однако с 1137 г. Париж уверенно становится столицей философских и теологических исследований. После Гильома де Шампо умами правил его гениальный ученик, мятежный и неблагодарный Пьер Абеляр. К моменту прибытия Алиеноры в Париж мало кто не знал о той любовной страсти, которая двадцатью годами ранее связала этого тридцатидевятилетнего учителя с его блистательной ученицей, семнадцатилетней Элоизой. Страсть эта была обоюдной, о чем в полной мере свидетельствуют письма (впрочем, их авторство оспаривается) Элоизы и ее поведение, описанное эгоистичным и претенциозным Абеляром в «Истории моих бедствий». Каноник собора Нотр-Дам Фульберт, дядя юной девушки, узнав об их связи, тщетно пытался положить конец этому страстному и скандальному союзу, восславленному в песнях и поэмах, — сегодня они утеряны, и мы знаем о них лишь из сохранившихся писем Абеляра и Элоизы. Слишком поздно: у пары родился ребенок, сын. Чтобы успокоить взбешенного дядю, Пьер Абеляр предложил жениться на Элоизе. Но та отказалась: она хотела любить Пьера, а не стреножить его брачными узами. Ей предпочтительнее, сказала она, быть его любовницей, нежели женой, что многое говорит об отношении к любви и браку в то время. В глазах Элоизы брак унижает философа, закабаляя его, превращая его в раба женщины, супруги. Она хотела видеть его свободным, победителем. Ее принуждали вступить в тайный брак, но она во всеуслышание жаловалась на то, что ее выдают замуж силой. Взбешенный этой связью, ставшей скандальной, Фульберт велел оскопить Абеляра. Тот подал жалобу и получил возмещение согласно закону: двое подручных исполнителей в свою очередь были оскоплены, а у инициатора преступления Фульберта конфисковали имущество. Отныне, не имея больше возможности любить Элоизу ни в качестве любовницы, ни в качестве супруги, Абеляр ушел в монахи и самовольно отдал Элоизу в монастырь в Аржантее. В своем уединении он пишет смелые философские сочинения, в частности «Речь о Троице», утверждающую права разума над властью патристики. Сочинения эти были осуждены на Суассонском соборе в 1121 г. по инициативе Бернарда Клервоского. Начались скитания Абеляра по монастырям: Суассон, затем Сен-Дени, Ножан-сюр-Сен (обитель Параклет, которую позднее он доверит Элоизе) и монастырь св. Гильдаса в Рюи, который он тщетно пытается реформировать, управляя непокорной и необразованной монашеской братией. Наконец, в 1136 г., этот магистр диалектики и логики, один из величайших философов, которых когда-либо являла Франция, возвратился в Париж и снова взялся за преподавание. Он завершил одно из самых блистательных сочинений, «Да и нет», ставшее манифестом новой школы мысли, критическая направленность которого крайне возмутила традиционалиста Бернарда Клервоского, яростно преследовавшего философа. В конце концов Бернард добился окончательного осуждения Абеляра, выступив против него с беспощадной обвинительной речью на Сансском соборе в 1140 г. У больного Абеляра уже не было сил защищаться. Два года спустя он умер.

В образованных кругах Парижа все по-прежнему обсуждали как его идеи, так и его злоключения. Следовательно, Алиенора не могла не знать его истории, известной абсолютно всем — свидетельство того, что песни, воспевающие мирскую любовь и утехи, не были уделом одной Окситании. Споры на эти темы не обходили стороной княжеские дворы Северной Франции еще до приезда Алиеноры. Голиарды, эти бродячие клирики, беспутные крикливые студенты, рассуждали о любви в своей яркой вольной манере, сочиняя популярные и непристойные песенки. Поэтому говорить о том, что именно Алиенора познакомила земли к северу от Луары с темой «куртуазной» любви, по меньшей мере рискованно. Любовные отношения, зачастую не освященные узами брака (даже в среде клириков, которым церковный закон категорически запрещал вступать в брак и сожительствовать), занимали умы как на севере, так и на юге Луары, пусть даже подход к ним, как мы увидим далее, у этих двух групп отличался [65] .

Повлияла ли Алиенора на моду и нравы королевского двора? Для Парижа она, конечно, была чужестранкой — но она не была одна: вместе с ней приехали ее сестра Петронилла и свита, правда, неизвестно, насколько многочисленная. Они привезли с собой южные речь и моду на одежду, которые с давних времен считались «вызывающими» и даже «экстравагантными»: по крайней мере именно такая молва шла о манере аквитанцев одеваться. Поэтому не стоит исключать влияния Алиеноры на французский двор в этой области.

Каким же могло быть ее влияние в сфере политики?

Хронисты молчаливы не только по поводу ее роли, но даже ее присутствии подле короля. Так, Ордерик Виталий пишет о том, что 25 декабря 1137 г. король собрал в Бурже большой двор, включавший в себя представителей высшей и средней знати Франции, Аквитании и окрестных регионов [66] . К сожалению, он не упоминает о более чем вероятном присутствии рядом с королем его юной супруги.

Тогда, быть может, Алиенора оказывала непосредственное политическое влияние на свои собственные земли в Пуату-Аквитании? Это маловероятно — по крайней мере, в начале ее правления. Как нам известно, сразу же после свадьбы Людовик назначил своих людей и правил землями своей жены через их посредничество, как было принято в таких случаях. Роль Алиеноры в управлении наследными землями становится по сути номинальной. Ее политическое влияние — если таковое имело место — скорее было косвенным. Определить его возможные масштабы позволяет лишь краткий анализ основных событий в королевстве.

Одним из первых политических шагов Людовика VII в 1137 г. стал разрыв с матерью Аделаидой Савойской и Раулем, графом Вермандуа, его кузеном. Конфликт разгорелся из-за одного частного и семейного дела. Вот как описывает его Сугерий — с некоторой долей иронии и женоненавистничества.

Не относились ли слова Сугерия и к королеве Алиеноре? Ничто не разрешает этого утверждать, но такое возможно, поскольку темперамент короля не позволял ему излишнее расточительство. Однако упрек этот можно адресовать и самому Сугерию, чье пристрастие к роскоши было общепризнанно. Заметим, что он вмешался в конфликт не столько ради того, чтобы признать правоту королевы-матери и Рауля де Вермандуа, сколько для того, чтобы отстранить их. Мотив, на который он ссылается — не что иное как предлог, маскирующий конфликт влияний. При поддержке сенешала Рауля де Вермандуа королева, очевидно, попыталась навязать молодому королю, своему сыну, собственную политическую линию в королевском совете, но ей это не удалось. Из-за влияния Алиеноры или, скорее, Сугерия? Исход дела, по всей видимости, позволяет принять вторую версию, не исключающую, однако, первой. Во всяком случае, результат был на руку Сугерию, который мог праздновать победу: отныне его влияние на короля упрочилось. Именно он, а не юная Алиенора, в данный момент руководил королевской политикой.

Это видно на примере серьезных конфликтов, потрясших Аквитанию через несколько месяцев. Там назревал мятеж. Горожане Пуатье, создав коммуну, готовились вступить в союз с другими городами Пуату, в то время как пуатевинские и вандейские вассалы затевали восстание. Людовик тщетно попытался получить от Тибо Шампанского финансовую и военную помощь, которую тот должен был ему оказывать на правах вассала. Сугерию также не удалось добиться большего. В 1138 г. король лично встал во главе войска, которое состояло почти из двухсот рыцарей, не считая арбалетчиков, лучников, инженеров и осадных орудий. Мятеж знати был подавлен. Чтобы заставить Пуатье сдаться, хватило одного присутствия короля. Тем не менее, Людовик VII сурово наказал бунтовщиков: коммуна была распущена, рассеяна и лишь по настоятельному совету Сугерия король неохотно отказался от своего замысла взять в заложники и сослать детей богатых горожан, ответственных за создание коммуны. Итак, в Аквитании, принадлежавшей его супруге, Людовик вел себя как настоящий хозяин. Ни один текст не дает оснований думать, что Алиенора играла в произошедшем какую-либо роль. Правда, ни один текст и не запрещает так считать.

О влиянии Алиеноры — по крайней мере, опосредованном — более уместно говорить тогда, когда речь зашла о претензиях Людовика на графство Тулузское. Действительно, весной 1141 г. король устроил военный поход, в надежде отстоять права, которые его супруга получила на это графство от своей бабки Филиппы. Однако его затею ждал провал, в силу неизвестных нам причин: оказавшись в июне 1141 г. под стенами города, его войско столкнулось с множеством трудностей, о которых тексты дают лишь смутное представление. Не имея возможности взять город, Людовик удовольствовался тем, что принял оммаж от графа Альфонса-Иордана.

Исследователи также связывали влияние Алиеноры с теми политическими переменами, которые произошли после подавления восстания в Пуатье. Кажется, что с этого момента Сугерий был отстранен от дел — во всяком случае, его умиротворяющее влияние слабело. В королевском окружении вновь появилась воинственная партия во главе с Раулем де Вермандуа, вернувшим себе пост сенешала, и королевой Аделаидой, только что вышедшей замуж за Матье де Монморанси, которого в скором времени назначат коннетаблем. К тому же на сцене появился новый персонаж — беррийский клирик Кадюрк, ставший канцлером вместо одного из приближенных Сугерия. Людовик VII также задумал сделать Кадюрка епископом Буржским, примасом Аквитании. Но буржский капитул не согласился с мнением короля и выбрал на епископский пост Пьера де Ла Шатра, чья кандидатура была утверждена папой Римским. В ответ король тут же запретил де Ла Шатру появляться в Бурже. Тот, укрывшись при шампанском дворе, воззвал к помощи папы Иннокентия II. Понтифик направил Людовику послание, обращаясь с королем, словно с недоучившимся ребенком; он просил его не вмешиваться в серьезные дела, которые его не касаются. Эта снисходительность больно уязвила самолюбие благочестивого государя, который осмелился воспротивиться апостольской власти. Он даже поклялся на мощах святых, что никогда не позволит Пьеру де Ла Шатру вступить в Бурж, и это решение в скором времени стоило ему отлучения от церкви. Но, несмотря на всю свою набожность, Людовик не уступил. Он отклонил претензию папы единолично назначать епископов Французского королевства, попутно изложив свое видение королевской власти, обладавшей сакральным и практически священническим характером.

Влияние Алиеноры — до сего времени возможное, но гипотетическое — находит себе подтверждение во время буржского дела, а начиная с 1141 г. принимает новый оборот в связи с любовными отношениями между кузеном короля, Раулем де Вермандуа — тогда пятидесятилетним мужчиной — и сестрой королевы, юной Петрониллой, которой не исполнилось и пятнадцати. Влюбленные захотели пожениться. Какой политический интерес мог представлять этот союз для королевской четы? Насчет этого существует лишь один, да и то не слишком убедительный постулат: поскольку Петронилла являлась второй наследницей Аквитании, ее брак с кузеном короля позволил бы сохранить это наследство в кругу королевской семьи в случае кончины Алиеноры. Впрочем, вряд ли юная королева ратовала за брак своей сестры лишь в силу политического обстоятельства, предусматривавшего ее собственную смерть. Однако Алиенора поддержала сестру, может быть в силу семейной солидарности, и с этого момента король всецело принял сторону Рауля и Петрониллы, не остановившись перед тем, чтобы бросить вызов Церкви и папству и даже рискуя вступить в военный конфликт.

Дело в том, что Рауль не был свободен. Он был женат на Элеоноре, племяннице Тибо, графа Блуа и Шампани, у которого нашел убежище Пьер де Ла Шатр. При помощи короля (по наущению Алиеноры?) Раулю удалось найти нескольких прелатов, готовых аннулировать его брак… в силу кровного родства. В 1142 г. он женился на Петронилле. Тогда граф Шампанский заступился за племянницу и воззвал к помощи папы Римского. Церковный собор, собранный в Ланьи, признал предшествующий брак Рауля с Элеонорой действительным, что разом осуждало и аннулировало его брак с Петрониллой. Оба они были отлучены от церкви.