Чтение онлайн

Я растерянно смотрю на Пушкина, пытаясь понять, был ли он в курсе “гениального” плана Кира. Но Саша вдруг срывается с места, бежит к двери и со всей дури бьёт по ней кулаком:

— Кир, ты вообще придурок, что ли?! — Пушкин орёт на весь офис. — Ты понимаешь, что Алиса беременна?! Открывай немедленно!

— Не надо так кричать отец, — Кир говорит с укором, словно бы делает замечание. — Во-первых, Алиса чувствует себя хорошо. Алис, правда же? — Кир задаёт вопрос, а я тупо киваю, хотя парень, разумеется, этого не видит. — Во-вторых, мы с Орловыми будем недалеко и, если что, звоните. Хотя, надеюсь, связь вам не понадобится, — хихикает парень. — А, в-третьих, отец, в холодильнике у секретаря лежит полный набор продуктов для встречи нового года. Там даже “горячее” есть, в микроволновку закинете. Ну, всё! — Кир выдыхает. — ЦУ раздал, счастливого Нового года! Алиса, папа, я вас люблю. Встретимся в новом году.

Слышим, как под громкий хохот Кир спускается по лестнице. Бросаю взгляд на Пушкина и по его сжатым до побелевших костяшек кулакам понимаю, что он в ярости.

А я…

А я, видя Пушкина даже таким, — злым, рассерженным — понимаю, как сильно по нему соскучилась. Всё сразу становится как будто бы таким мелочным и не нужным. Все эти ссоры, обиды, недопонимания. Медленно опускаюсь на мягкий, белоснежный диванчик, роняя по щекам такие счастливые слёзы.

— Алиса, что?! Плохо?! — встревоженный Пушкин моментально оказывается у моих ног, со страхом заглядывая в глаза. — Лисёныш, дыши, всё хорошо, слышишь?! Я выломаю дверь… сейчас… — он нервно оглядывается по сторонам в поиске подручного инструмента, но я перехватываю его ладони, заставляя посмотреть на себя.

— Пушкин… — всхлипываю. — Какие же мы… дураки.

Реву, сползая на пол, прямо в объятия Саши. Пушкин тут же прижимает меня к себе. Крепко, надёжно. Я в шубе и мне становится жарко от наших объятий, но я так боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить эту призрачную, невесомую идиллию.

Да, наверное, я растеряла всю свою гордость. Да, я вновь решила быть слабой, и, кто знает, пожалею ли я об этом когда-нибудь или нет.

Но я просто отчаянно хочу быть счастливой. Вот сейчас. В эту самую секунду. Я просто хочу, чтобы меня любили. Такое вот несложное и вполне себе исполнимое желание.

Дедушка Мороз! Ты такой мудрый и сильный. И всё можешь. Пожалуйста, сделай так, чтобы меня любили. Ты помнишь, я редко у тебя просила подарки, даже когда была маленькая. А сейчас прошу. Я сейчас зажмурюсь и загадаю. А когда открою глаза, ты уже исполнишь мою мечту, ладно?

Я же хорошо себя вела в этом году. И тридцать лет подряд.

— Алиса, я… Я не могу без тебя, — Саша одной рукой прижимает меня к себе, а другой зарывается в мои волосы, а я крепко обнимаю его за шею, боясь отпустить. — Совсем не могу. Просыпаюсь с одной мыслью: как бы поскорее тебя увидеть. Понимал, что мучаю. Тебя и себя. А всё равно так хотел увидеть. Хотя бы издалека, — я замираю, чувствуя, как на моих щеках переплетаются слёзы Пушкина и мои. — Прости меня, любимая. Умоляю, прости. Я всю жизнь буду доказывать тебе и нашему ребёнку, что могу быть хорошим мужем и отцом. Но я не смогу без вас. Погибну, — Саша дышит тяжело и часто. — Люблю тебя. Больше всего на свете.

Дышу им. Своим мужчиной. Глубоко, жадно. Надышаться не могу. Провожу губами по его влажной от слёз щеке:

— Я тоже тебя люблю, Саша. Безумно, — чувствую, что мужчина словно бы замирает. — Мне так плохо без тебя. Ты, конечно, тот ещё говнюк, Пушкин, — тихо хихикаю. — Но мой говнюк. И я тебя никому не отдам.

— Это я тебя не отдам, — грозно говорит Саша. — Запру в доме. Привяжу к кровати. Навсегда.

Я чуть отстраняюсь и с улыбкой смотрю в любимые, карие глаза. Пушкин жадно скользит взглядом по мне, берёт мою ладонь и, прикрыв веки, подносит к губам, целуя каждый пальчик. А мне уже так этого мало. Наклоняюсь и прижимаюсь к губам. Остро, горячо, без тормозов.

Пушкин рычит и усилием воли остраняется:

— Лисёныш… — вопросительно смотрит. — Нельзя же?

— Всё мне можно, Пушкин, — усмехаюсь, сбрасывая с плеч шубу. — Или ты разучился?

Пушкин рвано выдыхает.

– “Запрещено цензурой” тебе, Лисёныш, — хрипит Саша и, подхватывая меня на руки, несёт на диван.

Дорогой Дедушка Мороз!

Теперь я точно знаю, где прячется счастье.

Счастье прячется под пледом на уютном, тёплом диванчике, когда всё тело тянет, как после марафона, а шея покрыта бесстыдными пятнами, которые ещё долго придётся прятать под шарфом.

Счастье прячется в подарках под ёлкой от самых близких и родных людей.

Счастье прячется в сверкающих глазах Кира и в лукавой улыбке Саши, когда они оба, с теплотой и любовью, смотрят на меня.

Счастье прячется в огромном воздушном шаре, которым уже всем не терпится лопнуть. Оно прячется даже в споре двух коалиций: кого же мы больше хотим — мальчика или девочку. Причём коалиции образовались весьма неожиданные: мы с Киром — за мальчика и Саша с Катей — за девочку. Как подметил Пушкин “мальчик у меня уже есть и весьма посредственный”, за что и получил от “посредственного” мальчика в бок.

А ещё счастье прячется в голубой ленточке и нежной улыбке твоего новорождённого малыша.

Спасибо, дедушка. Теперь я точно знаю, где живёт счастье.

Верящая в тебя девочка, Алиса Лермонтова.

Босая, беременная и на кухне…

Не женщина, а мечта поэта. Вернее, Пушкина. Но, ведь, Пушкин — это и есть поэт, правда?

И я стала такой в самом прямом смысле этого слова. Одетая в длинное просторное платье, я стою босиком на кухне, ощущая голыми пятками тёплый пол под ногами, и, успешно орудуя между кастрюлей и сковородкой, доготавливаю праздничное новогоднее блюдо.

Ну, и ещё, я беременна. Покачиваюсь, словно уточка, но пытаюсь всё успеть. Хотя это сложно. Потому как скоро соберутся гости, а ко мне на кухню то и дело кто-то заглядывает.

— Алиса, гляди! — первой появляется мама, держа в руках какой-то коричневый джемпер. — Связала любимому зятю. Надеюсь, понравится, — с этими словами мама разворачивает свитер, и я вижу, что на нём изображён огромный олень с ветвистыми рогами.

Я ошарашенно смотрю на это чудо:

— Мам, это что? — единственное, что я в состоянии спросить.

— Бэмби, — невозмутимо отвечает. — Не переживай, дочь, — мама хмыкает. — Никаких намёков. Но Пушкин точно поймёт. Только ему не говори заранее, ладно? Я хочу видеть его глаза, когда он наденет эту прелесть.

Я киваю, а мама со смешком удаляется. И тут же следом за ней в проёме появляются Кирилл с Серёжей. Сынулечка сидит на плечах у брата, обхватив своими маленькими, пухлыми ручками его голову, и что-то бормочет себе под нос. Я не слышу его слов, но Кир, видимо, всё понимает:

— Да-да, Серёжик, у мамы так вкусно пахнет… — подойдя ближе, оба мальчика расплываются в улыбке. Они безумно похожи: тёмненькие, кареглазые, с хитрым, лукавым прищуром. Даже смотрят одинаково.

Я встаю на носочки и целую их по очереди:

— Хотите попробовать? — спрашиваю, и тут же получаю утвердительное мычание от Кира и улыбку от Серёжи. Достаю две ложечки и зачерпываю вкусный густой соус. Долго-долго дую на него, чтобы остыл, а потом протягиваю ребятам.

— М-м-м, это же просто божественно! — Кир закатывает глаза, а Серёжечка слизывает соус и складывает свои кукольные губки “уточкой”. Это означает, что ему тоже очень понравилось. — Алис, — Кир косится на дверь, — а тебе бабушка свитер показывала, да? Я так ржал! — парень начинает дико хохотать. — Папе точно “зайдёт”.