Чтение онлайн

Сейчас здесь, в Югославии, когда он услыхал на аэродроме в Загребе славянскую речь, когда ему сказали "извольте", протягивая билет, и когда к нему обратились "молим вас", а официант, поставив перед ним кофе, пожелал "приятно!" и он вынужден был сделать непонимающее лицо, хотя отлично, до горькой радости понял давний, кирилло-мефодиевский смысл этих слов, и когда он сидел в кафе и в холле отеля и понимал окружавших его людей, говоривших на одном с ним языке - на славянском, - он ощущал в себе новую силу и новую решимость: он боролся сейчас за частицу того мира, культура которого воспитала его. И хотя он считал, что развитие человеческой истории имеет не столько географическую, сколько социальную направленность и принадлежит всему миру, тем не менее история планеты прежде всего проявляется в истории тех или иных народов. Только потому история и смогла остаться наукой, ибо предмет исследования был конкретно обозначен. А история его народа была дорога ему особенно, и винить он себя в этом не мог, и казнить за национализм не имел оснований, ибо главная его идея отвергала примат национальной принадлежности, выдвинув на первый план примат принадлежности социальной, то есть классовой...

Сейчас, находясь в Югославии, Штирлиц явственно увидел реальное начало борьбы братского народа против Гитлера, поэтому был он особенно собран и постоянно ощущал продольные мышцы спины, которые напряжены, как при драке. Это ощущение собранности было радостным, и он знал: как бы трудно и сложно ему ни пришлось, он обязан выстоять. Вот поэтому-то Штирлиц и возвращался в Загреб так спокойно, хотя и выжимал максимальную скорость из "мерседеса", и машину свистяще заносило на крутых поворотах, и ждал его в "Эспланаде" Веезенмайер, и пропустил он все сроки для встреч с Родыгиным и Везичем. Тем не менее он не испытывал страха или неуверенности, наоборот, он поджался, как боксер перед ударом, он верил в свою победу, ибо ощущал себя частицей Добра в его тяжкой и долгой схватке со Злом...

Видимо, уверенное желание победы Добра над Злом есть импульс особого рода, непознанный и необъяснимый до сих пор наукой. Начатая политическая акция, импульсом которой была шифровка Штирлица о противоречиях между рейхом и Римом, развивалась в неожиданных и странных параметрах. В данном случае категория случайного выполняла функции обязательного. Именно так получилось в те часы, когда Штирлиц гнал консульский "мерседес" через вечернее Яйце и засыпавшую Баня-Луку в Загреб. И, что самое парадоксальное, невольными союзниками сил Добра оказались две главные силы Зла, существовавшие в тот конкретный исторический момент в мире, - Гитлер и Муссолини.

"Ф ю р е р!

Чиано сообщил мне, что его обращение к рейхсминистру иностранных

дел по поводу ситуации, сложившейся ныне в Хорватии, осталось, по

существу, незамеченным Риббентропом. Тот ответ, который он прислал

Чиано, весьма расплывчат и подобен тем меморандумам, которые он

отправляет третьим странам. По-моему, наша с Вами договоренность о

разграничении сфер влияния была абсолютно определенна: Сербия

становится территорией, оккупированной рейхом, районы Любляны и

Марибора, как исконные немецкие земли, присоединяются к рейху, в то

время как Далмация, являясь традиционно итальянской территорией,

становится частью державы, воссоединяясь со своей родиной, а

Хорватское независимое государство образуется как некий буферный

национальный инструмент, позволяющий осуществлять с его помощью

контроль как за Сербией, так и за территориями, прилегающими к Боснии

и Герцеговине.

Однако, по моим сведениям, группа штандартенфюрера СС

Веезенмайера, работающая в Загребе, проводит политику, прямо

противоположную нашей с Вами договоренности. Веезенмайер и его группа

не только не консультируют свою деятельность с нашими

представителями, но, наоборот, всячески подчеркивают, что работа в

Хорватии является прерогативой германской стороны и никоим образом не

касается итальянского союзника. Я вспоминаю великого Гельвеция:

"Всякий дружеский союз, если он не основан на соображениях приличия,

на любви, покровительстве, скупости, честолюбии или другом подобном

побуждении, предполагает всегда у двух людей какое-нибудь сродство

идей или чувств, а это именно создало пословицу: "Скажи мне, с кем ты

близок, и я скажу, кто ты!" Я готов сказать - в кругу друзей или под

пыткой палача, - что идеи фюрера близки мне и сродни моим идеям. Я

убежден в том, что и Вы, фюрер, можете с полным правом повторить те

же слова обо мне и движении, которым я имею высокую честь руководить.

Я понимаю, что людьми типа Веезенмайера движет не корысть и не жажда

славы, а лишь гипертрофированное желание не просто выполнить долг, но

"перевыполнить" его. Я отдаю себе отчет в том, что человек Вашего

масштаба не может держать в памяти все те узлы, из которых будет

соткано платье для Новой Европы. Я хотел бы, чтобы Вы объяснили

Риббентропу, к которому я отношусь с истинным уважением, как к

смелому и честному политику, что - обращаясь к мудрому Гвиччардини

"исполнение долга дает человеку славу, польза от которой больше, чем

вред от возможного врага". Я прошу Вас дать указание соответствующим

службам рейха, проинформировать Чиано о принятых решениях.

С истинным уважением

Бенито Муссолини,

дуче Италии, вождь фашизма".

"Д у ч е!

Я сел за это письмо поздно ночью, после того, как аппарат

канцелярии приготовил для меня документы, основываясь на которых я

могу ответить Вам с той обстоятельностью и предельной искренностью,

которая отличала и, я убежден, будет всегда отличать отношения между

нами.

Я пишу это письмо, слушая тревожную ночную тишину. Я не знаю,

кто кого вводит в заблуждение. Тяжкий удел вождей - доверять людям,

их окружающим, но у меня сложилось впечатление, что в данном случае

вводят в заблуждение Вас, поскольку миссия Веезенмайера в Загребе

имеет одну лишь задачу - всеми силами способствовать созданию

Хорватского государства, которое бы осуществляло, как Вы верно

заметили, роль "буферного национального инструмента",

сориентированного во внешней и во внутренней политике наподобие наших

режимов, построенных на безусловном примате личности. В этом смысле я

полностью согласен с Вами, что лидером Хорватии, ее вождем должен

быть провозглашен Анте Павелич, а его усташи должны создать

формирования, подобные гвардии "черных рубашек" у Вас и охранных

отрядов партии, иначе говоря СС, у нас.

Поверьте, мой дорогой дуче, речь не шла и не идет о том, чтобы