Чтение онлайн

Так формируется контракт выживания (the survival contract). Он действительно может внутренне переживаться как определенное соглашение, которое я заключил с Другими: я соблюдаю их условия в обмен на то, что мне дают быть.

Все вышеперечисленное существенно снижает нашу способность к тому, чтобы чувствовать себя – запрашивать себя и слышать от себя ответ, – и, соответственно, к тому, чтобы испытывать по отношению к себе эмпатию. Иными словами, так мы отдаляемся от себя-настоящих и становимся невосприимчивыми к своему внутреннему опыту.

И тогда каждый раз когда мы идентифицируемся с навязанной нам и не соответствующей нам ролью, и действуем не так, как могли бы поступать мы-настоящие, а так, как того требует от нас наше окружение, мы входим в транс выживания (the survival trance).

Подобно тому как при наведении гипнотического транса загипнотизированный не лишается своей свободной воли полностью, но при этом становится сильно зависимым от воли гипнотизера, в трансе выживания мы становимся подчинены окружению, сохраняя при этом обманчивое ощущение собственной свободы.

Но, в отличие от примера с гипнотизером, в трансе выживания мы находимся гораздо более продолжительное время. Мы растем, созреваем и взрослеем, и гипнотизер – наше окружение – к тому времени переходит извне вовнутрь, создавая в нашей психике свое представительство, удерживающее нас в трансе уже изнутри.

Когда мы входили в этот транс, он не являлся для нас вопросом нашего выбора. Но и явного принуждения могло не быть: часто мы просто принимаем существующий порядок вещей как должное. Для нас так устроен мир, и потому такой транс с большой вероятностью может продолжаться всю нашу жизнь.

Вначале это семейный транс (the family trance), в котором мы настолько сильно идентифицируемся со своей ролью и функцией в семье, что весь остальной опыт становится невидимым для нас и как бы проходит мимо.

Семейный транс, с одной стороны, оберегает нас от столкновения с опытом небытия, с другой – способствует вытеснению травм, пережитых в семье, когда они несовместимы с семейным мифом или определенным видением членов семьи. Когда в терапии жертвы семейного насилия обнаруживают вытесненные травматические переживания, это часто вызывает изумление и понятный вопрос: «как это можно было забыть?»

Не меньшее потрясение – столкновение этого открытия с прежними воспоминаниями о своем детстве. Как будто из конкретных, хорошо сохранившихся в памяти событий кто-то просто взял и вырезал куски с травматическими переживаниями, либо замаскировал их установкой вроде «ну так я же этого тогда и заслуживал».

Взрослея, мы продолжаем оставаться в этом трансе, который становится трансом обыденной жизни (the trance of everyday life). Мы проводим большую часть своей жизни вдали от себя, не замечая или обходя себя, при этом формально оставаясь в сознании и даже преследуя какие-то практические, конкретные жизненные цели вроде карьерного роста или покупки машины.

По словам Чарльза Тарта, треть нашей жизни мы проводим во сне, оставшиеся две трети – в трансе. Существующая культура потребления и общественное сознание поощряет такое положение дел: избегание себя в трансе становится гораздо выгоднее, чем поощрение самоисследования и нахождения пути к себе. Последнее маскируется, сводится к бесконечному и пустому «личностному росту», поиску «правильной терапии» или «правильного терапевта», и часто служит очередным способом обойти себя для тех, кто уже что-то о себе-настоящем все-таки подозревает.

Наши отношения с обществом, к сожалению, всего лишь заново проигрывают сценарий нашей травмы: получается, что мы можем оставаться в этих отношениях только если обойдем себя, будем играть навязанную роль, поддерживать общественное мнение и требовать того же от других. А кто не с нами, тот против нас, и того мы можем сделать козлом отпущения.

Тогда одна из основных, наиболее важных функций нашей культуры – маскировка боли, а идеал, к которому следует стремиться, – большая или меньшая бесчувственность. Выживание становится нормальным состоянием человека, привычным и естественным способом проживать свою жизнь.

По Маслоу такая нормальность – это своего рода болезнь, деформация или остановка в развитии, которую мы разделяем со всеми и потому не замечаем. Это та самая фундаментальная слабость человека, о которой писал Ассаджиоли.

Справедливо будет отметить, что не всегда мы живем исключительно в режиме выживания: большинство из нас все-таки переключается из одного режима в другой, и в каких-то ситуациях мы можем быть более собой, в других – только выживаем. Например, мы можем быть вполне аутентичными в беседе с другом, но стоит ему начать нас критиковать, как мы переключаемся в режим выживания, и стараемся сделать все, чтобы ему угодить.

Такое переключение между режимами может происходить постоянно, достаточно быстро и совершенно незаметно для нас.

От соприкосновения с небытием, разрушения и персональной смерти мы защищены трижды: мы идентифицируемся с нашей выживающей личностью, соблюдаем условия контракта выживания и проводим жизнь в трансе выживания. Для одного абзаца выживания, кажется, чересчур много, но в обыденной жизни это, как правило, не так заметно: глаз «замыливается».

Наш опыт восприятия других и себя пронизан мифами выживания, составляющими основу нашей культуры. Мы воспринимаем себя, других и окружающую действительность искаженно, пропуская и не замечая все, что может как-то вызвать в нас резонанс с травматическими переживаниями и поставить под вопрос легитимность того самого порядка вещей, к которому мы привыкли.

Это может продолжаться всю нашу жизнь, и только одно событие способно остановить этот процесс: если случайно мы встретимся с собой.

Такая встреча может произойти совершенно разными способами: это может быть глубоко интимный религиозный опыт или какое-то малозаметное внешнее событие, несчастный случай и катастрофа или встреча с Другим, который увидел нас и обратился к нам. Это может быть и стойкое нарастающее внутри ощущение, что то, как я живу, не может продолжаться так дальше.

Тогда у нас появляется, пока еще смутное, интуитивное ощущение присутствия в жизни чего-то еще, чего-то большего, другого. И чем дольше мы с этим ощущением, чем чаще к нему возвращаемся, тем сильнее чувствуем, как нам становится не по себе. Первое ощущение – предчувствие радости жизни, свободы, уверенности и ясности. Второе – отзвук боли, горя, брошенности и персонального уничтожения.