Чтение онлайн

С персональной смертью то же самое: разотождествление, в конечном счете, часто переживается как бóльшая свобода, уверенность, исполненность и радость бытия собой. Выживающая личность при этом не исчезает, но мы можем не ограничиваться ею. Разотождествляясь с чем-то, мы не отбрасываем это.

Не разотождествляемся мы только с Я, поскольку Я – не содержание сознания, а тот, кто наблюдает эти содержания. То есть, мы не можем сказать, что «у меня есть Я», но только «я есть Я». Потому бесполезно «идентифицироваться с собой», Я – всегда Я.

По той же причине мы не можем воспринимать себя как Я непосредственно: Я – тот, кто воспринимает, а не объект восприятия. Мы узнаем себя только через отражение. В вышеописанном примере с отношениями происходит именно это: мы узнаем себя во взгляде эмпатичного Другого, который видит именно нас, а не наши возможные идентификации. И это очень отличается от ситуации, возникающей в неэмпатичных отношениях, где нас видят как нашу выживающую личность и отражают нам именно ее. Так идентификация закрепляется и подпитывается.

Может показаться, что разотождествление – это исключительно приятное переживание, тем более что в большинстве случаев опыт разотождествления действительно их приносит. Здесь важно не приравнять разотождествление к чувствам освобождения, открытости или радости. Они могут сопровождать разотождествление, но нередко его также сопровождают обострение внутренних конфликтов, тревога и боль, поскольку при разотождествлении они также начинают входить в поле сознания.

Разотождествление – это расширение сознания, включение в него более полной картины себя, состояние открытости по отношению к любому опыту, который может возникнуть, независимо от того, как мы к этому опыту можем относиться. Это важно понимать, иначе легко может возникнуть ошибка, когда мы приравняем разотождествление, например, к освобождению: тогда мы начинаем искать в нем только опыт освобождения и выстраиваем новую выживающую личность на базе этого чувства, избегая конфликты, тревогу и боль. Многие посетители тренингов «личностного роста» действуют именно так.

Разотождествляясь, мы занимаем по отношению к своему сознанию позицию наблюдателя: мы открыты всему, что может происходить. Здесь часто возникает смешение понятий: наблюдать нечто и думать об этом – действия принципиально разные. Мы можем наблюдать, как из наших воспоминаний внезапно возник образ какого-то трагического события, – например, смерти родственника или потери друга. Образ вызывает в нас чувства – грусть, тоску, но, возможно, и приятные чувства тоже: в связи тем временем, что мы провели вместе с этим человеком. Позиция открытого наблюдения позволяет пережить это.

Если же мы думаем, а не наблюдаем, то можем закрыть от себя часть своих чувств: «я представляю образ своего умершего деда, это грустный образ, смерть это вообще грустно, интересно, почему это сейчас пришло мне в голову?» Если посмотреть на ситуацию в целом, то нет сомнений: мы здесь идентифицируемся со своим мышлением, мыслим рационально и объективно, и фактически разотождествления не происходит.

Это вообще очень распространенная ситуация: мы думаем, что должны злиться, думаем, что нет повода плакать, думаем, что то или иное принесет нам счастье. Мышление тогда маскирует наши чувства, закрывает их от нас, и мы, по сути, не знаем, что происходит там, в глубине, а объясняем это себе и обосновываем.

В терминах субличностей мы идентифицируемся с Мыслящим и вытесняем Чувствующего. Они оба, безусловно, нам необходимы, и потому важно выстраивать отношения с обоими и наладить их взаимодействие друг с другом, используя уже известные нам приемы работы с субличностями.

Для того чтобы произошло разотождествление, нам необходим объединяющий центр. Мы уже сталкивались с ним в главе о субличностях, где он служил своего рода зеркалом, отражающим нам наши качества. В контексте Я объединяющий центр делает то же самое: отражает свое восприятие нас.

Если наше окружение видит в нас только какой-то один аспект, мы видим преимущественно его, и тогда нам становится сложно разотождествиться. Как известно, если человеку все время говорить, что он свинья, он захрюкает. Такое отражение ограничивает нас, искажает не только в глазах окружающих, но и в собственных глазах.

Неэмпатичное отражение встречается далеко не только в нашем неблагополучном детстве: оно характерно для наших не более благополучных взрослых будней. Когда мы говорим о других людях «ну ты же понимаешь – она женщина», «чего ты от него хочешь – он же алкоголик», «он гей, а я не переношу геев», – мы видим только какой-то один аспект человека, роль, стереотип. Мы сужаем наше восприятие до части и считаем ее целым – а дальше отражаем наше восприятие Другому. В социальной психологии в этой связи известен феномен самоактуализирующегося пророчества: человек, которому мы отражаем такое усеченное восприятие, будет неосознанно стремиться соответствовать ему.

Таким образом мы игнорируем трансцендентность: если мы мыслим исключительно в рамках стереотипа, мы осуществляем давление на человека, который вынужден оставаться в его рамках. Но так же мы можем игнорировать и имманентность: мы можем видеть всех людей одинаковыми, игнорируя в человеке женщину, алкоголика или гея, и тогда мы опять же будем отражать усеченное восприятие, а Другой снова будет вынужден быть с нами кем-то, но не собой.

Мы не позволяем Другому увидеть себя, если отрицаем какие-то его аспекты, искажаем их или сводим Другого к какой-то одной его особенности. Так мы только способствуем возникновению фиксированных идентификаций. Именно поэтому для разотождествления важны эмпатичные отношения: в них мы видим Другого целиком, и отражаем ему в конечном итоге его как Я, одновременно получая от него отражение себя. И травматизация, и исцеление происходят в отношениях и благодаря им.

Сознание – настолько заметный аспект Я, что многие сводят Я к функции осознавания того, что с ними происходит. Безусловно, Я – это, прежде всего, тот, кто наблюдает. Но в упражнении, которое вы выполняли в этой главе, был и вопрос, проясняющий другую функцию Я.

Каким образом мы «перемещаем» сознание от тела к мыслям, от одного чувства к другому или от ощущения в одной части тела к ощущению в другой? Мы всякий раз выбираем, принимаем внутреннее решение фокусировать наше внимание, осознавать что-то определенное. Мы можем расширить поле сознания и включить туда одновременно мысли и чувства или сузить его до одного конкретного образа в медитации. И даже будучи увлеченными потоком образов, мы в любой момент можем вернуться к ситуации здесь-и-сейчас. Иными словами, у нас есть водя.

Я – это не только тот, кто осознает и наблюдает, но и тот, кто принимает решение и делает выбор. На схеме сознание и волю обычно изображают в виде окружности вокруг центра – Я (Рис. 2). Но поле сознания и поле воли не всегда совпадают: иногда поле сознания может быть шире, например, когда мы медитируем, смотрим кино или болтаем со знакомыми. Иногда, наоборот, поле воли шире – когда мы концентрируемся на выполнении какой-то задачи, например, ведем машину и сосредоточенно смотрим на дорогу, не обращая внимания на то, что происходит в окнах домов, которые мы проезжаем.

Рис. 2. Поле сознания и воли

Обычно поле сознания и поле воли увеличиваются и уменьшаются по отношению друг к другу ситуативно, но вам наверняка известны люди, у которых такой дисбаланс является постоянным. Людям, которые в большей степени осознают, бывает сложно принять многие решения, а люди с более развитой волей, могут быть очень эффективными работниками, но очень мало следят за собой и плохо понимают партнера в отношениях.

Воля дает о себе знать также и в ходе разотождествления. Когда мы разотождествляемся с каким-то аспектом себя, мы испытываем чувство освобождения еще и потому, что этот аспект перестает нас контролировать. Как писал Ассаджиоли, все, с чем мы идентифицируемся, контролирует нас, а то, с чем мы разотождествлены, контролируем мы сами.

Моя персональная воля проистекает из того, что Я есть – потому могу проявить себя вовне и могу выбрать, как именно это сделать. Воля свободна и наследует трансцендентность-имманентность Я: трансцендируя, я выхожу за границы себя, в то же время, проявляясь вовне, я в еще большей степени являюсь собой. Виктор Франкл иллюстрировал эту мысль метафорой: самолет не становится автомобилем только потому, что он ездит по земле, но в глубоком смысле самолетом он становится, когда взлетает в воздух.

Имманентность воли также проявляется в том, что субличности, с которыми мы можем идентифицироваться, равно как и наша выживающая личность, никогда не контролируют нашу волю целиком: воля исходит непосредственно от Я, и потому у нас всегда есть потенциал для того чтобы изменить нашу жизнь.

Важно различать в этом контексте волю и силу воли. Силой воли часто называют то, как мы обходимся с отдельными своими особенностями: говорим, что нужно иметь силу воли, чтобы не проявлять какие-то свои слабости или чтобы лучше контролировать себя. Но таким образом мы только учимся частично игнорировать себя, и опять приходим к формированию выживающей личности.

Персональная же воля предполагает, что в моменты, когда мы встречаемся со своими слабостями и беспомощностью, мы свободны в том, чтобы принять их как часть себя, и признать, что мы не всемогущи и существуют данности в этом мире, с которыми мы больше ничего не можем сделать.

Когда мы встречаемся в себе с глубокой раной, очень важно принять волевое решение быть с ней, не отворачиваться от нее и не пытаться скорее залепить ее каким-нибудь пластырем, имитируя лечение. Потому что, только приняв свою раненость на глубоком уровне, можно начать ее исцеление.

Здесь мы разотождествляемся даже со своими чувствами независимости и свободы, чтобы стать как можно более открытыми ко всему, что может встретиться нам в глубине себя. В определенном смысле, мы теряем себя, чтобы себя обрести: разотождествляясь со своими «сильными» сторонами, принимаем «слабые» – и тогда можем включить и те, и другие как неотъемлемые части в свою более целостную личность.