Чтение онлайн

Соприкосновение с этими чувствами запускает одно из важнейших событий для каждого: кризис трансформации (the crisis of transformation). Экзистенциальная задача этого кризиса – принять, что история моей жизни содержит травму. Что глубоко внутри меня рана, которую когда-то мне нанесли, которую я игнорировал или не замечал, и которую я сейчас так отчетливо вижу перед собой.

Это может переживаться как конец всего, как тотальное уничтожение – и отчасти это верно, ведь здесь дает трещину наша выживающая личность, которая уже начинает разваливаться на куски, обнажая старые раны, а ничего кроме нее у нас еще нет.

В психосинтезе это называется удивлением от боли (surprised by pain). Удивление – прежде всего от обнаружения того гигантского пласта боли, который мы все это время носили в себе, не осознавая этого. От того, как мы с собой обходились в этой боли и как позволяли с собой обходиться другим.

Но верно и то, что через этот кризис мы становимся более открытыми не только своим ранам, но и себе-настоящим, своим скрытым талантам, способностям, ресурсам и чувствам, и можем испытать удивление от радости (surprised by joy): от переживания себя, жизни, отношений с Другим, с собой и со всем миром. Здесь мы получаем доступ к мужеству, доверию, отношениям, своей уникальности и неповторимости и своей жизненной задаче.

В переживании кризиса трансформации мы как будто сталкиваемся с тем, что мир гораздо больше той его части, которой мы себя ограничивали раньше. Это бо́льшая реальность, в которой мы видим, что жизнь гораздо замечательней, чем мы думали, и в ней гораздо больше боли, чем мы могли себе представить.

Выход из этого кризиса в том, что мы сдаюсь этому бо́льшему, признаем его и принимаем как нечто, что существует, и с чем мы можем быть. И можем мы это сделать благодаря хорошим, наполненным эмпатией отношениям с Другим – с терапевтом или с партнером, – в которых этот Другой не боится того, что происходит, понимает, что происходит, не устраняется от этого, а идет вместе с нами, и видит (а значит, помогает увидеть нам) одновременно и ранения, которые нам нанесли и которые причиняют нам боль, и ресурсы, имеющиеся в нашем распоряжении. Тогда со временем мы сможем сделать такими же отношения с самими собой.

В то же время обратиться к своей травме, даже просто посмотреть на нее и осознать, исключительно сложно – хотя бы потому, что выживающая личность, которая все еще доминирует внутри нас, предполагает прямо противоположное: уход, дистанцирование, вытеснение. И тогда вместо того чтобы соприкасаться со своими ранами, мы прежде всего начинаем искать изъяны в нашем сегодняшнем окружении, стараемся его изменить или выйти из отношений с ним.

Другой способ ухода и защиты от прорвавшихся чувств – синдром летучего голландца или счастья, что где-то рядом (happiness around the corner). Это уже упоминавшийся поиск «правильной психотерапии» или «правильного психотерапевта», либо «того самого» занятия или «второй половинки», идеального партнера. Кажется, решение совсем рядом, надо только найти его, и тогда ненадолго приходит успокоение, и боль или ее предчувствие пропадает, но затем все возвращается снова, вынуждая искать другую терапию, другую работу, другого партнера.

Проблема в том, что в этом случае мы подходим к ране с целью починить ее. Сделать так, чтобы не чувствовать боли, а то и не чувствовать ничего вообще. Либо изолировать рану от себя, замотать бинтом и опять больше не видеть. И тогда рана не воспринимается частью себя, а становится препятствием. Кажется, что если ее просто «отрезать», жить станет лучше и веселее.

Иными словами, здесь мы выстраиваем с этой своей раненой частью отношения по типу Я-Оно – то есть, фактически воспроизводим отношения, которые привели к травме, – наносим ранение себе сами!

Не менее сложно и начать что-то делать, ведь если мы начинаем пробовать вести себя иначе, выходить за рамки привычного, то первое, с чем мы сталкиваемся, – это вина и стыд: ведь этим мы нарушаем контракт выживания. Парадоксально, но факт: попытка быть собой может внутренне переживаться как нарушение порядка вещей или даже предательство.

Что же тогда в принципе можно с этим делать? Здесь уместно вспомнить, что ранили нас неэмпатичные отношения, и потому исцелить рану возможно только через отношения, через эмпатию. Это основной принцип работы в психосинтезе: и ранение, и исцеление – вопрос отношений.

В нашем случае это отношения с собой-раненым, первый шаг к установлению которых – знакомство с собой, исследование себя.

На этом пути важно помнить, что принять свои раны такими, какие они есть, не означает автоматически обвинить во всех своих бедах родителей. Да, открываясь себе, мы не можем не видеть деструктивную сторону своих отношений с ними, но это не имеет ничего общего с обвинением.

Также не значит это и того, что мы сразу вспомним в деталях все происходившие с нами события, в ходе которых мы получили наши ранения. Это может случиться, а может и не случиться. Важно здесь не то, что именно мы помним, а то, как относимся к раненым частям самих себя, которые прямо сейчас все еще живут в нас.

Исследование себя предполагает открытость по отношению к тому, что скрывается в глубинах нашего бессознательного. И, как следствие, – бóльшую осознанность в отношении себя, других и мира в целом.

Расширение осознанности может достигаться различными способами, их сейчас имеется огромное количество: это и методы работы с телом, и исследование своей семейной истории, медитация и духовные практики, и множество направлений психотерапии. Перед нами не стоит проблема, как найти способ самопознания, – скорее, какой способ выбрать.

Ассаджиоли давал в связи с этим единственную рекомендацию: заниматься исследованием себя порционно, тогда, когда это по внутреннему ощущению необходимо, уделяя достаточно времени интеграции новых знаний о себе и выражению возникших эмоций, и удерживая перед собой общую картину своего процесса. Он называл такой подход фракционным анализом (the fractional analysis).

Представьте директора компании, активного и нацеленного на решение конкретных задач, стрессоустойчивого и уверенного в себе, на встрече с отцом, перед которым он будто становится маленьким ребенком и испытывает панический страх. Или любящую и заботливую, нежную и понимающую мать троих детей, кричащую последними словами из окна своей машины на водителей, с которыми она делит участок дороги.

Достаточно часто мы можем увидеть, как хорошо знакомые нам люди ведут себя неожиданно или даже странно в каких-либо ситуациях. Иногда настолько странно, что мы с трудом их узнаем. И когда мы им указываем на это или спрашиваем о чем-то в связи с такими явными изменениями, мы можем услышать слова «что-то на меня нашло» или «я был сам не свой».

В то же время, если мы внимательно понаблюдаем за собой, то обнаружим то же самое: даже в течение нескольких часов может оказаться, что с одними людьми мы говорим с позиции власти, перед другими непроизвольно заискиваем; в каких-то ситуациях чувствуем себя уверенно, другие без видимой причины выбивают нас из колеи; а иногда в нас будто борются два человека, каждый из которых старается перетянуть нас на свою сторону.

Петр Успенский цитирует в этой связи Гурджиева: «Человек расщеплен на множество мелких я. И каждое отдельное малое я может называть себя именем целого, действовать во имя целого, соглашаться или не соглашаться, давать обещания, принимать решения, с которыми придется иметь дело другому я или всему целому. Этим объясняется, почему люди так часто принимают решения и так редко их выполняют… Малое, случайное я может в какой-то момент что-то пообещать уже не себе, а кому-то другому, просто из тщеславия или для развлечения. Затем это я исчезает; но человек, т. е. сочетание других я, совершенно не ответственных за это обещание, вынужден расплачиваться за него в течение всей своей жизни. В том-то и трагедия человеческого существования, что каждое малое я имеет право подписывать чеки и векселя, а человек, т. е. целое, вынужден их оплачивать. Нередко вся жизнь человека и состоит в том, чтобы оплачивать векселя малых, случайных я».