Чтение онлайн

Синтез не предполагает, что субличности перестают существовать и вливаются в аутентичную личность, смешиваются с ней. Со временем они просто перестают быть видимыми так же четко как на предыдущих этапах работы, поскольку мы уже не реагируем автоматически, как раньше, и тревога и агрессия проходят. В то же время мы сохраняем возможность обратиться к каждой субличности индивидуально, ведь они не исчезают, как не исчезают наши качества, которые их составляют.

Но иногда синтез может иметь своим результатом и объединение, сплав субличностей. В примере из практики Варгиу женщина, которая идентифицировала себя как «хорошую дочь, жену и мать», жила долгое время для того, чтобы угодить отцу, мужу и своим детям соответственно. После сорока она развелась, занялась карьерой, стала обращать внимание на себя и заботиться о себе. По ее словам, она превратилась словно в «нового человека».

Проблема ее состояла в том, что, будучи этим Новым человеком, она не чувствовала к своим детям прежней любви и привязанности. Чувства возвращались, только если она становилась обратно Прежней собой. Новый человек отражал очень важные и ценные для нее вещи: самоуважение, интеллект, независимость, стремление к достижениям. Но и Прежняя она не была только лишь тяжелым бременем: в ней оставалась близость, чувствительность и способность любить. В терапии женщина увидела в этом возможность объединить две эти субличности в одну, обладающую качествами обеих, и со временем ей это удалось.

Существование субличностей – это вполне нормальное явление, которое – при условии эмпатичных отношений с каждой из них – делает нашу жизнь только богаче. Синтез в этом смысле означает то, что наши субличности, основываясь на отношениях с нами, могут сосуществовать друг с другом как сообщество, в котором принимаются особенности каждой, дается пространство для выражения себя, каждая имеет ценность, и все они включены в более широкий контекст наших жизненных смыслов.

Ассаджиоли проводит здесь аналогию с человеческим организмом: наши органы отграничены друг от друга, но при этом совместно включены в единый физиологический процесс нашей жизни.

Когда мы задаемся вопросом «Кто Я?», первым на ум часто приходит имя. Я Иван. Когда я говорю это, я знаю и чувствую, что речь обо мне. Я использую никнейм в ЖЖ, и когда я его использую, я тоже говорю о себе.

Еще я – мужчина, я психолог, я сын и брат, я кареглазый, я ленивый и требовательный, я люблю сладкое (чего уж там). Список можно продолжать долго – во всяком случае, до конца книги его точно хватит: у меня много социальных ролей, интересов, качеств, внешних примет, привычек, многих других вещей, которыми я могу охарактеризовать себя и через которые могу себя определить. И каждый раз я буду сообщать что-то, что будет правдой обо мне, что мне соответствует в той или иной степени, но никогда на вопрос «Кто Я?» не отвечу. Все это останется набором сведений: это обо мне, но это не Я.

Одновременно с этим у многих, кто пробует проделать такое упражнение, внутри возникает совсем другое ощущение. В самом начале я говорил о себе «я Иван», и чувствовал при этом, что речь идет обо мне. С каждым очередным элементом списка я все сильнее чувствую, что речь обо мне, и что это – Я. В этом я себя вижу и узнаю.

В то же время я понимаю, что если бы меня звали, скажем, Николаем, речь была бы, опять же, обо мне. Каким-то образом я, несмотря на такие разные определения, все время знаю и чувствую, что речь обо мне. Я один и тот же, независимо от того, какие аспекты себя вношу в список, и сколько их там окажется. И каждый из нас остается одним и тем же человеком, независимо от того, сколько субличностей он в себе обнаружил, читая предыдущую главу. В этом заключается парадокс единства-и-множественности (the multiplicity-and-imity paradox).

Это чувство себя в жизни, как правило, проходит незамеченным, само собой разумеющимся. В то же время это – нечто большее, чем чисто теоретическая концепция. Это реальность, в которой все мы живем.

Переживание себя может меняться в зависимости от ситуации. Когда мы засыпаем, оно, как правило, исчезает, а утром появляется снова. Оно очень хорошо чувствуется, когда мы принимаем комплимент или если нам стыдно, и практически пропадает, когда мы сильно концентрируемся на чем-то или полностью отдаемся какому-то процессу – например, рисуем или пишем стихи. И, несмотря на это, мы всегда уверены, что остаемся собой: что наше бытие имеет протяженность (continuity), оно продолжается во времени и прерывается только смертью.

Это чувство – одно из наиболее ценных для нас. Даже когда оно остается неосознанным, мы готовы пойти на многое, чтобы его сохранить. Если ему угрожает какая-либо опасность, это активизирует наши защиты. Страх смерти – наверное, самый распространенный страх, – предполагает не столько страх старения, боли, одиночества и неизвестного, сколько то, что Я со смертью перестаю существовать, полностью пропадаю.

Но моя ценность и ценность моего чувства себя – это опять какая-то дополнительная информация обо мне, не дающая ответ на вопрос «Кто Я?». И как бы еще мы ни отвечали на этот вопрос, мы можем только узнавать себя, мы не можем себя знать.

Когда я отвечаю на вопрос «Кто Я?», я определяю себя через что-то, что не является мной, но что принадлежит мне или как-то связано со мной – и в чем Я проявляюсь. Я как будто ставлю условный знак равенства между собой и своей профессией, телом, своими качествами или навыками – фиксирую себя в определенном контексте. Потому этот процесс называется отождествлением, или идентификацией.

Отождествляясь с чем-то или кем-то, я, с одной стороны, в чем-то ограничиваю свою свободу (если я в контексте приема клиента психолог, то в том же контексте я уже не могу быть приятелем), с другой – даю себе возможность проявиться и действовать, чего иначе просто не произойдет.

В общем виде, действительно, в идентификации нет ничего плохого. Без нее мы были бы буридановыми ослами, умирающими в поле выбора, не осуществляя его. Проживание идентификации обогащает нас, дает новый опыт и новые переживания, позволяет получить удовольствие от самореализации и осуществления своих жизненных задач. Но все это так до тех пор, пока мы можем эту идентификацию изменить на другую по своей воле.

Если же мы остаемся жестко идентифицированными с каким-то одним своим аспектом, это ограничение становится постоянным, обедняя нашу жизнь, и изменить его уже не так просто. Например, когда мы идентифицируемся только с какой-то одной субличностью, мы начинаем думать, говорить, чувствовать как она, и тогда из нашей жизни выпадает все, что опыту этой субличности не соответствует. Наш горизонт сужается, и мы проживаем только какую-то одну часть своей жизни там, где могли бы прожить ее целиком.

Совсем необязательно, чтобы фиксированная идентификация была на проблемной субличности: это может быть и та субличность, которая в большей мере содержит наши таланты и способности. Здесь имеет значение не то, что именно мы переживаем: успех, способности и таланты или критику, неуверенность и неудачи, – а то, что мы к этому опыту при фиксированной идентификации сводим все, что вообще есть в нашей жизни.

Если я смотрю на клиента как психолог, в частности, поощряя проявление эмоций на сессии, я честно отрабатываю сессию. Но если я буду таким же образом действовать с человеком, который бежит на меня с топором, ничем хорошим это, скорее всего, не закончится. Это очень утрированная аналогия, но сужение нашего поля зрения при идентификации действительно может быть опасным.

Одна из самых распространенных и проблемных идентификаций, которая известна каждому из нас, – идентификация с нашей выживающей личностью. И на этом примере становится хорошо видно, как иногда бывает сложно не то что избавиться от фиксированной идентификации, но даже осознать ее. Как мы уже видели в первой главе, выживающая личность хорошо защищена от осознания, прежде всего, тем, что таков, по нашим ощущениям, порядок вещей. Это привычно: так было всегда и так будет.

Последствие идентификации с выживающей личностью – проживание жизни в трансе выживания. И здесь становится понятно, почему, даже осознав какие-то свои паттерны выживания, нам так сложно от них отказаться. Если мы идентифицируемся со своей выживающей личностью, мы в каком-то смысле ею становимся. Можем сказать про себя только «я – моя выживающая личность». И когда мы подходим в кризисе трансформации к тому, чтобы сказать, что «я – кто-то другой», приходит страх: в каком-то смысле я здесь действительно пропадаю.