Чтение онлайн

Довольствуясь ограниченной миром «физической реальности» каузальностью, современная наука не располагает никакими сведениями о «доземных» планетарных воплощениях Земли (а именно ее космических состояний Сатурна, Солнца, Луны). Эти сведения получены непосредственным созерцанием вселенской «хроники событий», и сколько бы не было чуждым для современной науки отзываться на такие факты, уделом ее неизбежно остается «открывать» или подтверждать, одну за другой, духовно-научные истины.

На фоне оторванности современного естествознания от области духовных свершений, преобладающим типом научности в важнейших сферах знания остается теоретическое моделирование. Опираясь на результаты чувственного наблюдения, эта научность «не замечает» противоположности наблюдение-мышление в самой себе: она полностью исключает наблюдение за самим мышлением. Будучи специфической деятельностью человеческого Я, мышление направлено только на наблюдаемый предмет, но не на саму мыслящую личность. Человек не замечает, что мыслит, его внимание направлено лишь на исследуемый предмет: мышление представляет собой «не наблюдаемый элемент нашей обычной духовной жизни» [10] . Мыслящий не может одновременно с самим актом мышления наблюдать свой же мыслительный процесс, смотреть на него со стороны: возможность созерцания мышления появляется лишь после осуществления мыслительного процесса. Мышление – это тот архимедов рычаг, тот принцип, что существует сам по себе: мышление постигается через мышление. И всякое теоретическое моделирование, как процесс мыслительный, должно ведь давать какие-то ссылки на используемый им «инструмент», от «конструкции» которого зависит ход дела: «прежде чем все остальное может быть понято, – подчеркивает Рудольф Штейнер, – должно сначала быть понято мышление» [11] . Любая теоретическая модель представляет собой попытку объяснения мира или какой-то его части через систему понятий. Как правило, все эти попытки исходят из стремления отыскать те «первые элементы» бытия, из которых потом строится все остальное: атомы, адроны, суперструнное поле, ген, двойная спираль ДНК и т. д. Этот взгляд «назад», к «началу», не замечает того, что человек есть своего рода завершение акта творения, в связи с чем «для объяснения мира через понятия нужно исходить не из первых по времени элементов бытия, а из того, что нам дано, как ближайшее, как интимнейшее… это абсолютно последнее, достигнутое мировым развитием, и есть мышление» [12] .

Теоретическое моделирование мира начинается с образования понятий, мыслей о мире. И если речь идет исключительно о физической реальности, как это всегда и бывает в таких случаях, то уже в самом начале этой физической реальности противопоставляется мысль о ней. Однако теоретическая модель учитывает только первую область фактов и полностью игнорирует вторую, как если бы никто ничего не мыслил и все шло само собой, иначе говоря, в «строгость» естественнонаучного подхода вплетается нить домысла, предположения, той самой «эвристичности», ответственность за которую ни один естествоиспытатель не берет на себя. Тогда как от него самого все это и исходит: подобно художнику, испытывающему неудовлетворенность от выступающей ему навстречу данности, теоретизирующий, к примеру, физик призван «втворить» в имеющиеся уже картины мира свою, а именно ту, что содержит в себе его Я, являющееся частью мира духовного. Не вдаваясь пока в механизмы «получения» человеческим Я сведений из духовного мира, заметим, что ведь речь идет как раз о «привнесении» в картину физического мира сведений из совершенно отличного от него мира. И этот факт не удостаивается в теоретических моделях ни малейшего внимания.

Идеалом всякого научного устремления является в конечном итоге впитывание в мышление всего содержания мира. Но этого никогда не произойдет, если исследуемый мир ограничен физической реальностью, если через мир понятий и идей не ищутся пути в мир духовный.

Тем не менее, именно «проблема физической реальности» остается на протяжение многих десятилетий центром физико-теоретических и философских дискуссий. Подобная познавательная ситуация складывалась еще в конце девятнадцатого столетия, победоносно увенчавшись известным ленинским определением материи, и именно оно-то и царствует безраздельно в сегодняшних «точках зрения», полностью исключающих самопознание наблюдающего мир ученого. Материя (на «новых уровнях»), с одной стороны, и рассудочная деятельность мозга, с другой. Между этими двумя реальностями – пропасть, иллюзия преодоления которой неустанно нагнетается все более и более утонченным физическим экспериментом и все более и более абстрактным понятийным аппаратом. Эта научная двойственность – углубление в материю, с одной стороны, и воспарение над миром с помощью математических рассмотрений, выводящих человека из всякой внешней реальности, с другой, может привести лишь только к чему-то относительному, вне каких бы то ни было реальных гарантий истины. Но ведь об истине и не заходит речь в научных спорах! Истину как бы не замечают, в ней не нуждаются. Напротив, весь энтузиазм дискуссий направлен на ту или иную «концептуальность», призванную освежить и омолодить так и не состоявшееся, так и не дотянувшее до «полноты картины». Сменяя и дополняя одна другую, физико-математические концепции «алчут» как можно больше реальности физической, при всей скупости соответствующего эксперимента, но всякий раз оказывается, что как раз эта физическая реальность и не присутствует в наблюдении в той мере, чтобы пронизать собой также изощренный математический аппарат. Оторванные от реальности человека, его мыслящего, созерцающего Я, научные концепции и теоретические модели становятся призрачной игрой в несуществующее нигде. При этом застывающее на нулевой точке самопознание не в силах уже сдерживать натиск того «сатанинского» рассудка, который, окажись он единственным орудием познания, неминуемо истребил бы человека как существо моральное. Но именно в «неморальности» современное научное мышление и усматривает свою «объективность». То, с какой непринужденностью и легкостью современный ученый приступает к «переделке» той или иной теоретической модели, видно на многочисленных примерах обсуждения проблем физики элементарных частиц: здесь нет ни малейшей тени озабоченности положением самого мыслящего, инвалидностью его роли стороннего наблюдателя. «Если мы хотим придать квантовой системе некоторую новую локальную динамическую степень свободы, – пишет И.А Акчурин в статье «Концептуальные основания новой топологической физики», – ввести ее локальное динамическое взаимодействие с некоторым новым полем, нам вовсе не обязательно вводить это поле с самого начала в основные динамические законы… Мы можем ввести новые, добавочные полевые степени свободы любой квантовой системы и на некоторой последующей стадии ее динамического исследования заставив локально изменяться от точки к точке пространственно-временного континуума фазу ее полной волновой функции. Такие… «координированные» по некоторому теоретико-групповому «закону» изменения фазы… полностью эквивалентны «включению» в нашей системе совершенно нового локального векторного поля, как бы компенсирующего своим действием локальные изменения фаз волновой функции… Эта фундаментальная физическая идея и лежит в наши дни в основе всех современных теорий «сильных» (ядерных) и «электронных» взаимодействий на уровне элементарных частиц» [13] .

При подобном подходе к реальности, включающей в себя ведь и реальность представлений об изучаемом объекте, картина мира оказывается в конце концов состоящей исключительно из представлений (усвоенных Я восприятий), перенесенных из области Я в область явлений внешнего мира. Вопрос о познании мира ставится так: доступно ли опосредованному наблюдению то, что не наблюдается непосредственно? Здесь речь идет не о сознательной деятельности Я, но о неосознаваемых, потусторонних для Я процессах. Само же Я, согласно этой точке зрения, действует наподобие зеркала (отголосок ленинского определения материи), отражающего лишь то, к чему оно в данный момент повернуто. Другими словами, сам процесс отражения нисколько не меняет содержание Я. Вещи (к примеру, элементарные частицы) остаются «невидимыми», исследователь имеет дело лишь с их отображениями и, «не замечая» изменений в своем Я, принимается судить о свойствах физической реальности. Эти суждения «вслепую» и есть современная научность. Научность, видящая мир законченным и цельным без включения в него мышления. Научность, игнорирующая то решающее обстоятельство, как подступает к исследуемому объекту мыслящее сознание.

Окажись индивид однажды включенным в научную картину мира, немедленно отпало бы классическое противоречие между «религией» и «наукой»: в познавательном акте человек действовал бы как дух, устремленный к духовному содержанию мира. Мораль индивида, обретаемая в любви к исследуемому объекту, становится в этом случае двигателем познания, а сама любовь – познавательным импульсом. Ничего подобного не предусматривает Проект Большой Истории, вводимый в программу отдельных школ в США с осени 2011 года, а к 2014 году планируемый быть введенным в национальном и глобальном масштабе. «Курс, к которому, надеюсь, приобщатся все», – заявляет Б. Гейтс, имея в виду прежде всего им же вакцинированных детей во всем мире. При этом делается ставка исключительно на неиндивидуальный подход к обучению: речь идет о «коллективном обучении», в котором задействовано «экстремальное количество информации» [14] . И чтобы окончательно похоронить представление о человеческой индивидуальности, «специалисты» проекта «наделяют» индивидуальностью «иные жизненные формы», под которыми следует понимать животных, а то и растения. «У менее сложных жизненных форм, – поясняет Д.Кристиан, – со смертью теряется большая часть того, что индивид узнал в ходе жизни. У нас же (людей или рептилоидов? – О.Р.) дело обстоит иначе. Мы можем передавать огромные количества информации от поколения к поколению, непрерывно накапливая познания. Ребенок может узнать столько, сколько его предки познали за десять тысяч лет» [15] . Здесь творец Большой Истории «забывает», что десять тысяч лет назад человек запросто смотрел в духовный мир, соотнося с его образами свою деятельность. И чтобы сегодня это оказалось кому-то доступным (ну хотя бы одному-единственному ребенку), надо ведь по крайней мере считаться с тем, что помимо физической реальности есть еще и духовная. Но такую познавательную перспективу Большая История заранее исключает: «Человек не может знать все, – «успокаивает» своих будущих клиентов Д. Кристиан, – Но мы можем специализироваться. Ведь не только индивидуальная память ведет нас вперед, мозги всего человечества познают коллективно. Это дает нам возможность говорить о нашем прошлом и планировать наше будущее… Сегодня семь миллиардов человек, коллективно обучающихся через интернет, и могут составить этот коллективный разум» [16] .

Подвести человечество под «черту» группового сознания, тем самым обеспечивая в будущем каждому духовную смерть, это и есть не скрываемая уже сегодня цель творцов Большой Истории. Замыкая круг познания изучением физической реальности (с не существующими нигде «физическими объектами») и сводя к ее характеристикам реальность духа, сегодняшние архитекторы Большой Истории разыгрывают в очередной раз карту отчуждения человека от его истинной сути.

Являются ли мыслительные рассмотрения чем-то «привносимым» извне и не имеющим связи с объектом исследования? Есть ли какие-то гарантии истины в чисто математическом рассмотрении «физических объектов»? Сложность феномена «человек» заключается в его двойственности: это существо пространственно-временное и в то же время духовное. Как первое, ограниченное определенной частью мира, человек воспринимает вещи как нечто отдельное, локальное, самостоятельное, хотя никакой «отдельности» в мировом процессе не существует. «Отдельность» есть своего рода «удобство рассмотрения», субъективный акт обособления рассматриваемой области явлений от мирового целого. И установить связь между «отдельностью» и мировым целым можно только через самого человека: через его мысленное самоопределение, включающее посредством мышления в мировой процесс и восприятие, касающееся его самого [17] . Тут речь идет о том самом «надличном», на которое неоднократно ссылается А. Эйнштейн: это не ограниченная личностным область «земного я», но не знающая никаких границ область мирового Я, в которой Я выступает уже не как «персона», но как «носитель деятельности, которая из более высокой сферы определяет мое органическое существование» [18] . Мышление и есть тот единственный род человеческой деятельности, что соединяет индивида в одно целое с космосом. «Когда мы ощущаем и чувствуем (а также воспринимаем), – пишет Рудольф Штейнер в «Философии свободы», – мы суть отдельные существа; когда мы мыслим, мы все – единое существо, которое все проницает… в нас получает бытие прямо-таки абсолютная сила, имеющая универсальный характер…» [19] . В своем мышлении каждый в отдельности поднимается навстречу этой «абсолютной силе», тут не может быть и речи о «коллективном разуме», исключающем свободу индивида. Заключенный в пространство-время, человек выходит с помощью мышления за его пределы, и само это мышление «вторгается» в него из мирового целого. Именно этот факт выхода мышления за пределы «пространственно-временного континуума» и есть, как указывает Рудольф Штейнер, основа «влечения к познанию» [20] . Исследуемая вещь перестает быть для мыслящего только «внешней», в нее вливается из самого мыслящего та часть мирового содержания, которая соответствует понятию. Явление и понятие – две стороны единого целого, и только вместе они составляют полную картину исследуемого объекта. Содержание мыслей как бы «оплодотворяет» восприятие, и этому соответствует акт «вспыхивания» интуиции, восполняющей недостающую в восприятии долю действительности [21] .

Познавательный процесс предстает с духовно-научной точки зрения как «возврат» исследуемого объекта в общую мировую связь, из которой он вычленен в силу пространственно-временной организации человека. «То, что в наблюдении предстает нам как отдельности, – пишет Рудольф Штейнер, – почленно соединяется благодаря связному, целостному миру наших интуиций, и через мышление мы снова сводим воедино все, что мы разделили через восприятие» [22] .

Естествознание не стало еще на этот путь, видя свою цель лишь в еще большем обособлении «физического объекта»: оно вопрошает к материи и ищет ответа в материи, в этом, хотя и обширном, но только ведь фрагменте действительности. «Космологический принцип Маха, – пишет И.А Акчурин, – определяемости локальных характеристик объектов (их масс, зарядов и т. п.) полной совокупностью всех их возможных взаимодействий с лежащими вне их объектами внешнего мира – несет в себе, с точки зрения единства физической науки, разумеется, весьма и весьма глубокое материалистическое содержание. Он указывает на постоянную необходимость все более и более утонченных поисков новых физических связей выделенных локально (и чем-то интересных нам) материальных структур со всем остальным материальным миром» [23] При этом научное мышление зачастую осуществляет «искусственные процедуры» (так называемые «перенормировки»), вводит из чисто формальных соображений принцип локальной калибровочной инвариантности, и с этими не наполненными реальным содержанием представлениями подступает к «физическому объекту», при этом оставляя неясной физическую картину восприятий. А.Пуанкаре прямо указывает на условность как способов наблюдения, так и способов осмысления результатов: «Нет способа измерения времени, который был бы правильнее другого; способ вообще принятый является только более удобным… Основные принципы геометрии суть не что иное, как условия… геометрия не истинна, она удобна» [24] .

Теоретическое прогнозирование, дедукция, аналогии – вот та мыслительная опора, на которой строятся естественнонаучные модели мира. Истинность каждой из них выверяется принципом «вложения» предыдущей модели в новую (к примеру, в десятимерном пространстве «сворачиваются» шесть измерений, получают частный случай четырехмерного квазиевклидового пространства-времени), что дает возможность двигаться бесконечно на пути «локализации» все более и более «тонких» объектов, в полном согласии с ленинским тезисом: «… природа бесконечна». Если бы дело обстояло только так, наука рано или поздно пришла бы к факту бессмысленности собственных построений: одностороннее углубление в материю никогда не привело бы к познаванию сути исследуемого объекта (так, сегодняшняя астрофизика «видит» с помощью приборов, что происходит на поверхности Солнца, но не может ничего сказать по поводу причин происходящего). Суть «физического объекта» духовна, и она познается иным, чем к этому располагает естествознание, строем души. Определенный намек на это дает уже А. Эйнштейн в своем очерке «Физика и реальность»: «Критический ум физика не может ограничиваться рассмотрением только его собственной теории. Он не может двигаться вперед без критического рассмотрения значительно более сложной проблемы: анализа природы повседневного мышления» [25] . Мышление активизируется, как только на горизонте наблюдения всплывает какое-то восприятие, и с этим восприятием соединяется в мышлении интуиция, она и есть идеальный «результат» процесса наблюдения. Говоря о тех «общих элементарных законах», из которых дедуктивно выводится картина мира, А. Эйнштейн подчеркивает, что к ним ведет «не логический путь, а только основанная на проникновении в суть опыта интуиция» [26] . То же относится и к пониманию соотношения теории и чувственного опыта: это происходит интуитивно [27] .

Отнесенная к определенному восприятию, интуиция становится представлением, «индивидуализированным понятием» [28] , репрезентирующим наблюдаемый объект. Только в этом смысле и следует понимать высказанную А. Пуанкаре в «Ценности науки» мысль: «Невозможна реальность, которая была бы вполне независима от ума, постигающего ее, видящего, чувствующего ее» [29] . С этим высказыванием перекликается и замечание А.Эйнштейна об отраженной в научных понятиях, принципах, теориях физической реальности: «… она является не материальной субстанцией, а идеальным человеческим отражением объективного мира» [30] . И только слияние в момент наблюдения, в момент «вспыхивания» интуиции, чувственного и идеального и есть полная действительность «физического объекта», его истинное содержание.