Чтение онлайн

— Если притча, то... В чем ее смысл, дядюшка?

По притчам я, считай, знаток, но такой слыхать не доводилось. И вообще, что ему надо, меху с ушами? Достоинством своим похвалиться? Пусть попробует только!

Звали нашего хозяина, понятное дело, не Огогонусом, иначе, но это в глаза. А за глаза — именно так, это я уже узнала. Как и все прочее: что за таберна, какой люд тут бывает, как время проводит. Не сама, Аякс помог, осторожный он парень — и глазастый, даром что глаз один всего.

— Смысл... — Вздох, неожиданно тяжкий, сотряс ложе. — Смыслов много, уважаемая Папия!

Вот уж не думала! Если по улице бегает что-то, похожее на собаку, — это и есть собака. А если над дверью таберны достоинство глиняное присобачено — то это и есть «волчатник». Лупанарий — от ступенек до черепицы на крыше. Комнаты с девочками-«волчицами», комнаты для тех, кому податься с бродячей «волчицей» некуда... Помпеи! Сбежала бы, так нельзя. Главное же, наш человек дядюшка Огогонус, иначе бы не направили меня сюда. Иное дело, насколько «наш».

— Если ко мне в таберну приезжает кто-то, похожий на красивую девушку... —открылись маленькие глазки, ударили острым взглядом. Тут и я вперед подалась, поняла — не шутки шутит — и не дурит, не на достоинство свое намекает

— Друзья любят меня, дорогая гостья. Друзья делают мне подарки — ценные подарки. Твой приезд, уважаемая Папия, лучший из подарков. А подарки надлежит беречь.

Темные глаза смотрели в упор, не отпускали. Ох не прост он, дядюшка Огогонус! Кто бы подумать мог?

— Я... Я не так одета? Не так себя веду?

Можно и не спрашивать! Я-то надеялась, что в этих Помпеях народец ко всему привычный. Ну приехали девочка с парнем, ну сняли комнату.

— Тобой интересовались. Уже. Значит, будут интересоваться и дальше. Поэтому нужно что? Нужно, чтобы всем все стало ясно без вопросов. Люди напрасно думают, что, если нечто напоминает собаку, это обязательно собака! Напрасно! Но из такой ошибки мудрый может извлечь пользу. Не так ли?

Вот уж не предполагала, что он, мех кожаный, вином полный, с достоинством превеликим, философ. Однако прав дядюшка, прав!

— А-дап-та-ци-я?

Так и выговорила по слогам. Выговорила — вздрогнула даже. К счастью, не через «о» — через «а». Кивнул хозяин, одобрительно этак, языком даже прицокнул.

— Адаптация, уважаемая Папия, адаптация. Помпеи — город маленький, все на виду... Что тебе будет нужно?

Действительно! Мне бы о таком самой заранее подумать, мне — и друзьям лохматого Публипора. Впрочем, подумали — к нужному дядюшке направили.

— Я буду почти все время в комнате. Но ко мне иногда будут приходить — только те, кого пустит Аякс.

Закрылись глаза, зашевелились пальчики на брюхе.

— Молодая, пригожая, не из римлян, похожа на отпущенницу, не голодает. Сюда приехала со слугой, по виду бывшим гладиатором. Так?

— Так.

— Покрывало — дорогое, самое дорогое. И сандалии тоже самые дорогие. Потом скажу, где прикупить следует. Это первое, на что смотрят. Из дому — только в носилках, тут парни знакомые, много не возьмут.

Кивнула я, Фабию Фистулу, чтоб ей пропасть, вспомнив.

— Все это — для начала, уважаемая Папия. А потом и о твоих гостях подумаем.

Протянулась рука к килику черному краснофигурному. Странно, отчего мне его пальцы маленькими показались? Здоровенная лапища, словно у медведя! Схватит — не вырвешься.

Там, на Везувии... Как думаешь, Папия, получится?

Вздрогнула я от слов негромких. И так, значит, бывает. Если по улице бегает что-то похожее на собаку — и если жирный дядька в таберне достоинство глиняное над входом вывешивает... Вот тебе и Помпеи!

Поглядела на него, дядюшку Огогонуса, мудрого медведя из помпейской берлоги, но уж совсем иначе, чем прежде.

— Получится. Обязательно получится!

Тени, тени со всех сторон — обступили, не отпускают, не уходят. «Склонились вечерние тени, тени смертные», — сказал как-то Учитель. Никого уже нет, никого! А я еще здесь — седая старуха на самом краю света, в пропасти Сатурна, в безвидном Шеоле. «Вспомни! Вспомни! — просил меня консул Агриппа. — Никого уже не осталось, никого!»

Ты был не прав, консул, мудрый римлянин, пытавшийся помирить последних спартаковцев с наследниками Волчицы. Ты уверял меня, что Рим уже не прежний, иной, что старая кровь давно высохла. Я не спорила, может, ты и не лгал. Может, и сам верил, хотел верить.

Марк Випсаний Агриппа умер двенадцать лет назад. Успел ли он пересказать то, что мне удалось вспомнить? Успел ли записать?

Ты был не прав, римлянин. Я еще жива, я — последняя.

Но тени уже здесь, окружили, обступили, торопят, «склонились вечерние тени, тени смертные»...

Но я еще здесь и знаю — почему. Капуя, Помпеи, Рим, кровавое поле у Брундизия, далекий город на краю света.

Твоя война еще не кончена, Папия Муцила!

— Лагерь разбили возле шестой мили на Аппиевой дороге. Не спешат.

Дорожник достать? Не стоит, и так помню. И помнить пока нечего: Рим, Аппиева дорога, шесть миль южнее.

— Когорт пять, но все — неполные. В центуриях по шесть десятков, даже в первых, сдвоенных. Клавдий Глабр ждет, пока подойдут новобранцы.

На пареньке — дорогой шерстяной плащ с узкой красной каймой. Жарковато — зато красиво. На пальце массивный золотой перстень. Неужели римский всадник? Настоящий?

— Почему когорты неполные, Секунд? Они же городские, постоянного состава?

В этом я уже разбираюсь. Во всяком случае, думала, что разбираюсь. И Крикс рассказывал, и сам Спартак.

...Секунд — Второй потому что. Первый, понятное дело, наш сенатор. Имени у парня спрашивать не стала, так сразу и назвала — Второй.

У прекрасной Папии есть время?

«Прекрасная» — выдумал же! Сколько лет пареньку? Не старше меня, наверно, только что детскую тогу снял, буллу отчим богам посвятил. Не по себе юному всаднику — и не оттого, что секретами делится. Прислал его Прим с поручением тайным, но не сказал к кому. Меня увидел — покраснел, глаза потупил, замялся.