Чтение онлайн

Он перевёл взгляд на подпись в самом низу документа. Дрожащая, почти неузнаваемая, но всё же разборчивая.

«Тик-Так, Магистр Гильдии Часовщиков».

Протокол медленно поднялся. Тишина в его маленьком кабинете стала плотной, осязаемой. Такой, что её, казалось, можно было взять, аккуратно сложить, подшить к делу и отправить в архив.

Не говоря ни слова, он прошёл к дальнему стеллажу, где хранились личные дела сотрудников гильдий, имевших допуск к городским механизмам. Он нашёл нужную папку. «Тик-Так, Г. Магистр». Внутри были сухие факты: дата рождения, послужной список, награды за безупречную службу. И один пожелтевший, выцветший доклад, скреплённый проржавевшей скрепкой. Служебное расследование.

Заголовок, напечатанный на старой машинке, гласил: «Касательно инцидента от 12 числа месяца Грюня 1968 г., впоследствии известного как „Великая Октариновая Оплошность“».

Протокол читал. Он читал о том, как молодой, гениальный часовщик по имени Тик-Так, заполняя формуляр на поставку магических компонентов для главных часов Незримого Университета, допустил одну-единственную опечатку. Одна неверная цифра в номенклатурном коде. Одна ошибка, которая привела к поставке не той шестерёнки. Одна шестерёнка, которая вызвала темпоральную аномалию, заставившую часы три дня показывать время в прошедшем времени и в цвете октарин. Одна ошибка, которая стоила Тик-Таку репутации и породила в нём панический, иррациональный ужас перед любым официальным документом.

Всё сошлось в одной точке с оглушительной ясностью.

Панический страх перед документами.

Новая, парадоксальная, невыполнимая форма №11-ter, созданная им самим и подкреплённая угрозой Аудиторов.

Огромный заказ на полироль — чтобы отчистить и спрятать механизм, который сломался и требовал новой детали, которую невозможно заказать.

И, наконец, пропажа самого мастера.

Протокол вернулся к своему столу. Он сел и положил перед собой два документа: свой идеальный, но дефектный бланк и заявку на полироль. Он нашёл виновника. Но он нашёл и нечто большее. Он нашёл причину. И эта причина, по крайней мере отчасти, сидела сейчас в этом самом кресле, глядя на свои руки. На лице Протокола не отразилось и тени торжества. Вместо этого черты его заострились, словно под тяжестью только что составленного, самого важного и самого обвинительного отчёта в его жизни.

Он нашёл нить, которая вела к разгадке. Но теперь он должен был за неё потянуть, зная, что на другом конце находится не коварный злодей, а перепуганный гений, ставший жертвой его, Протокола, собственного, недостижимого идеала порядка.

Какофония ударила первой.

Не запах, не пыль, не полумрак — именно звук, острый и беспорядочный, как пригоршня брошенных на каменный пол гвоздей. Сотни механических сердец бились без всякого такта. Одни спешили, отстукивая паническую дробь. Другие отставали, волоча за собой секунды, словно каторжники — ядро. Третьи издавали одинокое, жалобное «дзинь», прощаясь с минутой, которая уже никогда не станет следующей. Констебль-аналитик Протокол замер на пороге, и всё его существо, выстроенное по ранжиру и сшитое из параграфов, испытало физическую боль. Это был не просто беспорядок. Это был мятеж. Восстание времени против самого себя.

Он шагнул внутрь, и воздух, плотный, как войлок, обволок его. Протокол вдохнул, и его аналитический ум, не спрашивая разрешения, принялся за вскрытие. Верхний слой: резкий, хирургический запах латунной полироли, запах стирания улик. Под ним — тело, тёплое и маслянистое, аромат разогретых механизмов и застарелого гения. И совсем у пола, как горький осадок в чашке с плохими новостями, лежал третий слой. Тонкий, едкий, почти неуловимый. Запах загнанного в угол страха.

Протокол двинулся вглубь мастерской, его ботинки осторожно обходили разбросанные по полу чертежи. Эти схемы были похожи на карты безумия; его мозг, привыкший к утешительной геометрии унифицированных форм, отказывался их читать. Он видел не шестерни и рычаги. Он видел застывшую на бумаге мигрень.

И посреди этого гениального, бурлящего хаоса он увидел святилище порядка.

Пустота.

В самом центре мастерской, на досках пола, лежал прямоугольник идеальной чистоты. Пыль вокруг него, плотная, серая, бархатная, хранила следы эпох. Но внутри этого прямоугольника не было ничего. Ни соринки. Ни следа. Дерево блестело тусклым, натёртым до лоска свечением. Словно кто-то на коленях, с маниакальным отчаянием, пытался стереть не грязь, а само событие.

Здесь стоял «Прокрастинатор».

Протокол смотрел на этот кричащий своей пустотой квадрат, и внутри его черепа, со скрипом несмазанного механизма, сошлись три шестерни. Галлон полироли. Запах паники. Пустое место.

Он ожидал триумфа. Того холодного, чистого удовлетворения, которое испытывает детектив, находящий логово. Но вместо этого в груди что-то глухо стукнуло и пошло не так. Это была не вина — вина была эмоцией слишком неточной, слишком человеческой. Это было осознание. Чёткое, как строка в отчёте.

Картина сложилась сама собой. Господин Тик-Так, гений, способный услышать фальшивую ноту в тиканье часов за три квартала, стоит на коленях с тряпкой. Его руки дрожат. Он доводит до блеска пол, чтобы скрыть следы своего провала. Провала, спровоцированного не сложностью вселенского механизма, а невыносимой сложностью одного-единственного бланка.

Его, Протокола, бланка.

Унифицированная форма межгильдийных запросов №11-ter.

Что-то в кителе вдруг стало тесным, будто он был сшит на человека с куда более чистой совестью.

Вечно серое анк-морпоркское небо показалось слепящим. Протокол прищурился. Следующий шаг по уставу: опрос свидетелей. Шаг, который он презирал. Устные показания были чистой энтропией: смесь фактов, вымысла, домыслов и откровенной лжи, которую невозможно было подшить к делу.

Миссис Огуркинс уже ждала, вывалившись по пояс из окна на предусмотрительно подложенную подушку. Её окно было идеальной наблюдательной точкой, а сама она — главным городским источником недостоверной информации.

— Констебль Протокол, Городская Стража. Я провожу…

— Бедный господин Тик-Так! — загремела она, как пустой бидон, сброшенный с лестницы. — Сбёг, голубчик, точно вам говорю, сбёг! К тётушке своей, в Квирм! Я ж ему всегда говорила, то есть, не я, а она, тётушка его, в прошлый свой приезд, прямо вот на этом месте стояла и говорила: «Тикки, — она его так зовёт, мило, правда? — бросай ты эти свои железки, они тебя в могилу сведут! Поехали ко мне, у меня пироги с почками, кровь разгоняют!» Вот он и поехал, точно вам говорю!

Протокол медленно обработал информацию. «Тикки». Он мысленно внёс пометку в воображаемый протокол: «Возможное оперативное прозвище. Проверить».

— Миссис Огуркинс, меня интересуют факты, а не семейные анамнезы. Вы видели, как он уходил?

— Ещё бы! — Её грудь вздымалась от гордости. — Я всё вижу! Тащил саквояж, здоровенный такой, знаете, из настоящей драконьей кожи, ну, или очень хорошей подделки. С гостинцами, небось. Тётушка-то его обожает сливовый мармелад, а у нас его делает только г-н Смаут, и то по четвергам, а вчера как раз и был… ну, тот самый четверг.

Его мозг, казалось, начал плавиться от потока ненужных данных.

— Дата и точное время, — произнёс он голосом, в котором звенел холод стали хорошо смазанного дырокола.

— Да вчера же! Как и всегда! — всплеснула руками женщина. — Так спешил, бедный мальчик, так торопился…

Он проиграл. Протокол вежливо кивнул, пробормотал что-то о необходимости сверить данные и поспешно ретировался, пока его не женили на какой-нибудь племяннице с подгоревшими пирогами.

Бумага. Только бумага не лжёт.