Чтение онлайн

Напротив него, на самом краешке стула, вибрировал Доктор Беспорядокус. Он не сидел, а скорее находился в состоянии перманентного низкочастотного колебания, как струна, которую вот-вот дёрнут. Его глаза лихорадочно блестели, а пальцы выстукивали по коленям невообразимо сложную полиритмию. Вызов «на ковёр» для него был сродни приглашению на премьеру самого захватывающего спектакля.

— Доктор, — начал Декан. Голос его, казалось, проделал долгий и пыльный путь из самых глубин вселенского уныния. — Мне тут… ну… пришло уведомление. Из Дворца.

С опасливой медлительностью, словно подталкивая к собеседнику ядовитую змею, он подвинул по столу одинокий лист пергамента. Это был не просто документ. Это был артефакт. Он жил своей, отдельной, пугающе официальной жизнью. Бумага неуловимо мерцала, будто её соткали из утреннего тумана и мелкого шрифта. Оттиск печати Патриция был неправдоподобно чёток, словно вырезан из самой ткани реальности острым лезвием приказа. От листа исходил тончайший аромат, в котором смешались запахи подгоревших тостов, библиотеки после грозы и чего-то неуловимо похожего на прошлый вторник.

Доктор Беспорядокус подался вперёд всем телом. Он вглядывался в бумагу с хищным, напряжённым любопытством орнитолога, только что заметившего додо.

— В нём говорится, — продолжил Декан, с видимым усилием зачитывая слова, которые явно причиняли ему физическую боль, — что вам, Доктор Беспорядокус, объявляется строгий… выговор.

Глаза Доктора вспыхнули чистым, незамутнённым счастьем.

— …за проведение нерегламентированных экспериментов с пространственно-временным континуумом…

— Блестящая формулировка! — выдохнул Беспорядокус, забывшись.

— …приведших к, цитирую, «незначительным локальным флуктуациям и несанкционированному образованию темпоральных осадков».

Декан замолчал. Он поднял свои усталые глаза, ожидая увидеть на лице Беспорядокуса раскаяние, страх или хотя бы вежливое унижение. Вместо этого он увидел экстаз.

— Кроме того, — Декан вздохнул так тяжело, что, казалось, сам воздух в кабинете стал на несколько фунтов тяжелее, — Университет обязан взыскать с вас штраф. Вот счёт.

С похоронным видом он протянул второй документ. Беспорядокус выхватил его с проворством мангуста. Его пальцы, тонкие и нервные, забегали по строчкам, словно он читал не финансовый документ, а любовное письмо.

— Так-так-так, что у нас тут… — бормотал он, задыхаясь от волнения. — «Штраф за создание парадоксальной лужи, нарушающей общественное спокойствие… три анк-морпоркских доллара»! Поразительно! Они… они оценили парадокс! В долларах! Декан, вы понимаете? Это же прорыв! А это? «Административный сбор за рассеивание остаточной вероятности в непредусмотренном месте»… О, какая элегантность! Какая бюрократическая поэзия!

Он перевернул лист, жадно ища продолжение. Цифры в графе «Итого» едва заметно плыли, словно ещё не до конца определились со своей окончательной суммой.

— Декан, вы видите?! — воскликнул он, вскакивая со стула. Стул отлетел назад и ударился о книжный шкаф. — Это же не просто счёт! Это эмпирическое доказательство! Доказательство того, что реальность можно изменять не только грубой магией, но и тонко настроенной штрафной квитанцией! Это же… это же основа для совершенно новой области знаний!

Декан устало прикрыл глаза ладонью. Он давно привык, что волшебники его факультета воспринимают мир не так, как все остальные, но Беспорядокус каждый раз умудрялся бурить новое дно в бездонном колодце абсурда.

А Доктор, забыв о Декане, о выговоре и о всяких приличиях, уже лихорадочно строчил на полях счёта карандашным огрызком, который он извлёк из-за уха с ловкостью фокусника.

— «Бюрократическая Квантовая Механика…» — шептал он, захлёбываясь собственными идеями. — «Теория и Практика Воздействия на Физические Константы посредством Финансовых Санкций…» О, это будет моя лучшая монография! Magnum opus!

Он сгрёб драгоценный документ, прижал его к груди, как скрижаль с заповедями, и, сияя, вылетел из кабинета. За ним остался лишь шлейф запаха прошлого вторника и совершенно опустошённый Декан, размышляющий о том, не слишком ли поздно сменить профессию и стать, например, пастухом.

Утро в поместье Овнец тоже было… другим. Воздух, обычно густо пахнущий добротным драконьим навозом, аристократической почвой и слегка подпалённой травой, теперь был пронизан странным, сладковатым ароматом жжёного сахара. Леди Сибилла Овнец стояла перед одним из загонов, прямая, как свежевыкованная кочерга, и столь же несгибаемая. Её лицо оставалось непроницаемым, как у сфинкса, но в том, как она постукивала ухоженным ногтем по зубу, угадывалась титаническая работа мысли. Мысли, способной одновременно рассчитать генеалогию дракона на пять поколений вперёд, его суточный рацион в фунтах и рыночную стоимость в долларах.

В загоне сидел виновник её раздумий. Розовый дракончик, причина её недавнего экзистенциального кризиса, за ночь заметно подрос. И мутировал. Теперь, вместо того чтобы изрыгать огонь, он с тихим, почти вежливым шипением выдыхал в воздух идеально сформированную, яркую, переливчатую радугу. Радуга на несколько секунд зависала в воздухе, вызывая восторженные ахи у небольшой толпы зевак, уже успевшей собраться у ограды. Затем она таяла, оставляя после себя тот самый приторный запах.

— Сибилла, что за… э-э… цирк с конями?

Сэмюэль Ваймс, её муж и Командор Городской Стражи, подошёл сзади. Он выглядел так, будто провёл ночь, пытаясь запихнуть обратно в бутылку дюжину очень энергичных джиннов. Что, в общем-то, было недалеко от истины: Анк-Морпорк с удвоенной энергией принялся доказывать, что наличие Завтра лишь даёт ему новые возможности для совершения Вчерашних преступлений.

— Мне доложили, что у нас тут несанкционированное световое представление, — добавил он, хмуро глядя на дракона.

— Это не цирк, Сэмюэль, — ответила Леди Сибилла, не отрывая взгляда от своего питомца. Голос её был холоден и точен, как скальпель хирурга. — Это… непредвиденная генетическая экспрессия.

— Он дышит… радугой, — констатировал Ваймс с интонацией человека, который видел в жизни всё, но к такому готов не был. — Драконы должны дышать огнём. Или ядовитым газом. В крайнем случае, концентрированным сарказмом. Это… это противоестественно.

— «Противоестественно» — это оценочная категория, дорогой мой, — произнесла Леди Сибилла. — Он уникален. Взгляни на этих людей. — Она едва заметным кивком указала на толпу. — Они готовы платить, чтобы поглазеть на… это.