Чтение онлайн

жизни. И надо решить...

– Для чего же ты уезжал?

– Ах, постой! Ах, сколько мыслей! Сколько надо спросить! Послушай. Ты

ведь не можешь представить себе, что ты сделал для меня тем, что сказал. Я

так счастлив, что даже гадок стал; я все забыл... Я нынче узнал, что брат

Николай... знаешь, он тут... я и про него забыл. Мне кажется, что и он

счастлив. Это вроде сумасшествия. Но одно ужасно... Вот ты женился, ты

знаешь это чувство... Ужасно то, что мы - старые, уже с прошедшим.. не

любви, а грехов... вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это

отвратительно, и поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.

– Ну, у тебя грехов немного.

– Ах, все-таки, - сказал Левин, - все-таки, "с отвращением читая жизнь

мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь..." Да.

– Что ж делать, так мир устроен, - сказал Степан Аркадьич.

– Одно утешение, как в этой молитве, которую я всегда любил, что не по

заслугам прости меня, а по милосердию. Так и она только простить может..

XI

Левин выпил свой бокал, и они помолчали.

– Одно еще я тебе должен сказать. Ты знаешь Вронского?
– спросил Степан

Аркадьич Левина.

– Нет, не знаю. Зачем ты спрашиваешь?

– Подай другую, - обратился Степан Аркадьич к татарину, доливавшему

бокалы и вертевшемуся около них, именно когда его не нужно было.

– Зачем мне знать Вронского?

– А затем тебе знать Вронского, что это один из твоих конкурентов.

– Что такое Вронский? - сказал Левин, и лицо его из того

детски-восторженного выражения, которым только что любовался Облонский,

вдруг перешло в злое и неприятное.

– Вронский - это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и

один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я его узнал

в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор. Страшно

богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем - очень милый,

добрый малый. Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и

образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет.

Левин хмурился и молчал.

– Ну-с, он появился здесь вскоре после тебя, и, как я понимаю, он по

уши влюблен в Кити, и ты понимаешь, что мать...

– Извини меня, но я не понимаю ничего, - сказал Левин, мрачно

насупливаясь. И тотчас же он вспомнил о брате Николае и о том, как он гадок,

что мог забыть о нем.

– Ты постой, постой, - сказал Степан Аркадьич, улыбаясь и трогая его

руку.
– Я тебе сказал то, что я знаю, и повторяю, что в этом тонком и нежном

деле, сколько можно догадываться, мне кажется, шансы на твоей стороне.

Левин откинулся назад на стул, лицо его было бледно.

– Но я бы советовал тебе решить дело как можно скорее, - продолжал

Облонский, доливая ему бокал.

– Нет, благодарствуй, я больше не могу пить, - сказал Левин, отодвигая

свой бокал.
– Я буду пьян... Ну, ты как поживаешь?
– продолжал он, видимо

желая переменить разговор.

– Еще слово: во всяком случае, советую решить вопрос скорее. Нынче не

советую говорить, - сказал Степан Аркадьич. - Поезжай завтра утром,

классически, делать - предложение, и да благословит тебя бог...

– Что ж ты, все хотел на охоту ко мне приехать? Вот приезжай весной, -

сказал Левин.

Теперь он всею душой раскаивался, что начал этот разговор со Степаном

Аркадьичем. Его особенное чувство было осквернено разговором о конкуренции

какого-то петербургского офицера, предположениями и советами Степана

Аркадьича.

Степан Аркадьич улыбнулся. Он понимал, что делалось в душе Левина.

– Приеду когда-нибудь, - сказал он.
– Да, брат, - женщины - это винт,

на котором все вертится. Вот и мое дело плохо, очень плохо. И все от женщин.

Ты мне скажи откровенно, - продолжал он, достав сигару и держась одною рукой

за бокал, - ты мне дай совет.

– Но в чем же?

– Вот в чем. Положим, ты женат, ты любишь жену, но ты увлекся другою

женщиной...

– Извини, но я решительно не понимаю этого, как бы... все равно как не

понимаю, как бы я теперь, наевшись, тут же пошел мимо калачной и украл бы

калач.

Глаза Степана Аркадьича блестели больше обыкновенного.

– Отчего же? Калач иногда так пахнет, что не удержишься. Himmlisch

ist's, wenn ich bezwungen Meine irdische Begier; Aber noch wenn's nicht

gelungen, Hatt'ich auch recht hubsch Plaisir!

Говоря это, Степан Аркадьич, тонко улыбался. Левин тоже не мог не

улыбнуться.

– Да, но без шуток, - продолжал Облонский.
– Ты пойми, что женщина,

милое, кроткое, любящее существо, бедная, одинокая и всем пожертвовала.

Теперь, когда уже дело сделано, - ты пойми, - неужели бросить ее? Положим:

расстаться, чтобы не разрушить семейную жизнь; но неужели не пожалеть ее, не

устроить, не смягчить?

– Ну, уж извини меня. Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два

сорта... то есть нет... вернее: есть женщины, и есть... Я прелестных падших

созданий не видал и не увижу, а такие, как та крашеная француженка у

конторки, с завитками, - это для меня гадины, и все падшие - такие же.

– А евангельская?

– Ах, перестань! Христос никогда бы не сказал этих слов, если бы знал,

как будут злоупотреблять ими. Изо всего евангелия только и помнят эти слова.

Впрочем, я говорю не то, что думаю, а то, что чувствую. Я имею отвращение к

падшим женщинам. Ты пауков боишься, а я этих гадин. Ты ведь, наверно, не