Чтение онлайн

делать свое дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для

этого едим устрицы...

– Ну, разумеется, - подхватил Степан Аркадьич.
– Но в этом-то и цель

образования: изо всего сделать наслаждение.

– Ну, если это цель, то я желал бы быть диким,

– Ты и так дик.. Вы все Левины дики.

Левин вздохнул. Он вспомнил о брате Николае, и ему стало совестно и

больно, и он нахмурился; но Облонский заговорил о таком предмете, который

тотчас же отвлек его.

– Ну что ж, поедешь нынче вечером к нашим, к Щербацким то есть? -

сказал он, отодвигая пустые шершавые раковины, придвигая сыр и значительно

блестя глазами.

– Да, я непременно поеду, - отвечал Левин.
– Хотя мне показалось, что

княгиня неохотно звала меня.

– Что ты! Вздор какой! Это ее манера... Ну давай же, братец, суп!.. Это

ее манера, grande dame, - сказал Степан Аркадьич.
– Я тоже приеду, но мне на

спевку к графине Баниной надо. Ну как же ты не дик? Чем же объяснить то, что

ты вдруг исчез из Москвы? Щербацкие меня опрашивали о тебе беспрестанно, как

будто я должен знать. А я знаю только одно: ты делаешь всегда то, что никто

не делает.

– Да, - сказал Левин медленно и взволнованно.
– Ты прав, я дик. Но

только дикость моя не в том, что я уехал, а в том, что я теперь приехал.

Теперь я приехал.

– О, какой ты счастливец!
– подхватил Степан Аркадьич, глядя в глаза

Левину.

– Отчего?

– Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по

их глазам, - продекламировал Степан Аркадьич.
– У тебя все впереди.

– А у тебя разве уж назади?

– Нет, хоть не назади, но у тебя будущее, а у меня настоящее - так, в

пересыпочку.

– А что?

– Да нехорошо. Ну, да я о себе же хочу говорить, и к тому же объяснить

всего нельзя, - сказал Степан Аркадьич. - Так ты зачем же приехал в

Москву?.. Эй, принимай!
– крикнул он татарину.

– Ты догадываешься?
– отвечал Левин, не спуская со Степана Аркадьича

своих в глубине светящихся глаз.

– Догадываюсь, но не могу начать говорить об этом. Уж по этому ты

можешь видеть, верно или не верно я догадываюсь, - сказал Степан Аркадьич, с

тонкою улыбкой глядя на Левина.

– Ну что же ты скажешь мне?
– сказал Левин дрожащим голосом и чувствуя,

что на лице его дрожат все мускулы.
– Как ты смотришь на это?

Степан Аркадьич медленно выпил свой стакан шабли, не спуская глаз с

Левина.

– Я?
– сказал Степан Аркадьич, - я ничего так не желал бы, как этого,

ничего. Это лучшее, что могло бы быть.

– Но ты не ошибаешься? Ты знаешь, о чем мы говорим?
– проговорил Левин,

впиваясь глазами в своего собеседника.
– Ты думаешь, что это возможно?

– Думаю, что возможно. Отчего же невозможно?

– Нет, ты точно думаешь, что это возможно? Нет, ты скажи все, что ты

думаешь! Ну, а если, если меня ждет отказ?.. И я даже уверен...

– Отчего же ты это думаешь?
– улыбаясь на его волнение, сказал Степан

Аркадьич.

– Так мне иногда кажется. Ведь это будет ужасно и для меня и для нее.

– Ну, во всяком случае для девушки тут ничего ужасного нет. Всякая

девушка гордится предложением.

– Да, всякая девушка, но не она.

Степан Аркадьич улыбнулся. Он так знал это чувство Левина, знал, что

для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт - это все

девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все человеческие слабости, и

девушки очень обыкновенные; другой сорт - она одна, не имеющая никаких

слабостей и превыше всего человеческого.

– Постой, соуса возьми, - сказал он, удерживая руку Левина, который

отталкивал от себя соус.

Левин покорно положил себе соуса, но не дал есть Степану Аркадьичу.

– Нет, ты постой, постой, - сказал он.
– Ты пойми, что это для меня

вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем я

не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие:

другие вкусы, взгляды, все; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от

этого я тебя ужасно люблю Но, ради бога, будь вполне откровенен.

– Я тебе говорю, что я думаю, - сказал Степан Аркадьич улыбаясь.
– Но я

тебе больше скажу: моя жена - удивительнейшая женщина...
– Степан Аркадьич

вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту,

продолжал:- У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого

мало, - она знает, что будет, особенно по части браков. Она, например,

предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить не

хотел, а так вышло. И она - на твоей стороне.

– То есть как?

– Так, что она мало того что любит тебя, - она говорит, что Кити будет

твоею женой непременно.

При этих словах лицо Левина вдруг просияло улыбкой, тою, которая близка

к слезам умиления.

– Она это говорит!
– вскрикнул Левин. - Я всегда говорил, что она

прелесть, твоя жена. Ну и довольно, довольно об этом говорить, - сказал он,

вставая с места.

– Хорошо, но садись же.

Но Левин не мог сидеть. Он прошелся два раза своими твердыми шагами по

клеточке-комнате, помигал глазами, чтобы не видно было слез, и тогда только

сел опять за стол.

– Ты пойми, - сказал он, - что это не любовь. Я был влюблен, но это не

то. Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной. Ведь я

уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь как счастье,

которого не бывает на земле; но я бился с собой и вижу, что без этого нет