Чтение онлайн

же только оттого не выпил водки, что ему оскорбительна была эта француженка,

вся составленная, казалось, из чужих волос, poudre de riz и vinaigre de

toilette. Он, как от грязного места, поспешно отошел от нее. Вся душа его

была переполнена воспоминанием о Кити, и в глазах его светилась улыбка

торжества и счастья.

– Сюда, ваше сиятельство, пожалуйте, здесь не обеспокоят, ваше

сиятельство, - говорил особенно липнувший старый белесый татарин с широким

тазом и расходившимися над ним фалдами фрака.
– Пожалуйте, ваше сиятельство,

– говорил он Левину, в знак почтения к Степану Аркадьичу ухаживая и за его

гостем.

Мгновенно разостлав свежую скатерть на покрытый уже скатертью круглый

стол под бронзовым бра, он пододвинул бархатные стулья и остановился перед

Степаном Аркадьичем с салфеткой и карточкой в руках, ожидая приказаний.

– Если прикажете, ваше сиятельство, отдельный кабинет сейчас

опростается: князь Голицын с дамой. Устрицы свежие получены.

– А! устрицы.

Степан Аркадьич задумался.

– Не изменить ли план, Левин?
– сказал он, остановив палец на карте. И

лицо его выражало серьезное недоумение.
– Хороши ли устрицы? Ты смотри!

– Фленсбургские, ваше сиятельство, остендских нет.

– Фленсбургские-то фленсбургские, да свежи ли?

– Вчера получены-с.

– Так что ж, не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить? А?

– Мне все равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет.

– Каша а ла рюсс, прикажете?
– сказал татарин, как няня над ребенком,

нагибаясь над Левиным.

– Нет, без шуток, что ты выберешь, то и хорошо. Я побегал на коньках, и

есть хочется. И не думай, - прибавил он, заметив на лице Облонского

недовольное выражение, - чтоб я не оценил твоего выбора. Я с удовольствием

поем хорошо.

– Еще бы! Что ни говори, это одно из удовольствий жизни, - оказал

Степан Аркадьич.
– Ну, так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало -

три десятка, суп с кореньями...

– Прентаньер, - подхватил татарин. Но Степан Аркадьич, видно, не хотел

ему доставлять удовольствие называть по-французски кушанья.

– С кореньями, знаешь? Потом тюрбо под густым соусом, потом...

ростбифу; да смотри, чтобы хорош был. Да каплунов, что ли, ну и консервов.

Татарин, вспомнив манеру Степана Аркадьича не называть кушанья по

французской карте, не повторял за ним, но доставил себе удовольствие

повторить весь заказ по карте: "Суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард а

лестрагон, маседуан де фрюи..." - и тотчас, как на пружинах, положив одну

переплетенную карту и подхватив другую, карту вин, поднес ее Степану

Аркадьичу.

– Что же пить будем?

– Я что хочешь, только немного, шампанское, - сказал Левин.

– Как? сначала? А впрочем, правда, пожалуй. Ты любишь с белою печатью?

– Каше блан, - подхватил татарин.

– Ну, так этой марки к устрицам подай, а там видно будет.

– Слушаю-с. Столового какого прикажете?

– Нюи подай. Нет, уж лучше классический шабли.

– Слушаю-с. Сыру вашего прикажете?

– Ну да, пармезану. Или ты другой любишь?

– Нет, мне все равно, - не в силах удерживать улыбки, говорил Левин.

И татарин с развевающимися фалдами над широким тазом побежал и через

пять минут влетел с блюдом открытых на перламутровых раковинах устриц и с

бутылкой между пальцами.

Степан Аркадьич смял накрахмаленную салфетку, засунул ее себе за жилет

и, положив покойно руки, взялся за устрицы.

– А недурны, - говорил он, сдирая серебряною вилочкой с перламутровой

раковины шлюпающих устриц и проглатывая их одну за другой. - Недурны, -

повторял он, вскидывая влажные и блестящие глаза то на Левина, то на

татарина.

Левин ел и устрицы, хотя белый хлеб с сыром был ему приятнее. Но он

любовался на Облонского. Даже татарин, отвинтивший пробку и разливавший

игристое вино по разлатым тонким рюмкам, с заметною улыбкой удовольствия,

поправляя свой белый галстук, поглядывал на Степана Аркадьича.

– А ты не очень любишь устрицы?
– сказал Степан Аркадьич, выпивая свой

бокал, - или ты озабочен? А?

Ему хотелось, чтобы Левин был весел. Но Левин не то что был не весел,

он был стеснен. С тем, что было у него в душе, ему жутко и неловко было в

трактире, между кабинетами, где обедали с дамами, среди этой беготни и

суетни; эта обстановка бронз, зеркал, газа, татар - все это было ему

оскорбительно. Он боялся запачкать то, что переполняло его душу.

– Я? Да, я озабочен; но, кроме того, меня это все стесняет, - сказал

он.
– Ты не можешь представить себе, как для меня, деревенского жителя, все

это дико, как ногти того господина, которого я видел у тебя...

– Да, я видел, что ногти бедного Гриневича тебя очень заинтересовали, -

смеясь, сказал Степан Аркадьич.

– Не могу, - отвечал Левин.
– Ты постарайся, войди в меня, стань на

точку зрения деревенского жителя. Мы в деревне стараемся привести свои руки

в такое положение, чтоб удобно было ими работать; для этого обстригаем

ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ногти,

насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж

ничего нельзя было делать руками.

Степан Аркадьич весело улыбался.

– Да, это признак того, что грубый труд ему не нужен. У него работает

ум...

– Может быть. Но все-таки мне дико, так же как мне дико теперь то, что

мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии