Чтение онлайн

Он сознавал, что меньше любил мальчика, и всегда старался быть ровен;

но мальчик чувствовал это и не ответил улыбкой на холодную улыбку отца.

– Мама? Встала, - отвечала девочка.

Степан Аркадьич вздохнул. "Значит, опять не спала всю ночь", - подумал

он.

– Что, она весела?

Девочка знала, что между отцом и матерью была ссора, и что мать не

могла быть весела, и что отец должен знать это, и что он притворяется,

спрашивая об этом так легко. И она покраснела за отца. Он тотчас же понял

это и также покраснел.

– Не знаю, - сказала она.
– Она не велела учиться, а велела идти гулять

с мисс Гуль к бабушке.

– Ну, иди, Танчурочка моя. Ах да, постой, - сказал он, все-таки

удерживая ее и гладя ее нежную ручку.

Он достал с камина. где вчера поставил, коробочку конфет и дал ей две,

выбрав ее любимые, шоколадную и помадную.

– Грише?
– сказала девочка, указывая на шоколадную.

– Да, да.
– И еще раз погладив ее плечико, он поцеловал ее в корни

волос, в шею и отпустил ее.

– Карета готова, - сказал Матвей.
– Да просительница, - прибавил он.

– Давно тут?
– спросил Степан Аркадьич.

– С полчасика.

– Сколько раз тебе приказано сейчас же докладывать !

– Надо же вам дать хоть кофею откушать, - сказал Матвей тем дружески

грубым тоном, на который нельзя было сердиться.

– Ну, проси же скорее, - сказал Облонский, морщась от досады.

Просительница, штабс-капитанша Калинина, просила о невозможном и

бестолковом; но Степан Аркадьич, по своему обыкновению, усадил ее,

внимательно, не перебивая, выслушал ее и дал ей подробный совет, к кому и

как обратиться, и даже бойко и складно своим крупным, растянутым, красивым и

четким почерком написал ей записочку к лицу, которое могло ей пособить.

Отпустив штабс-капитаншу. Степан Аркадьич взял шляпу и остановился,

припоминая, не забыл ли чего. Оказалось, что он ничего не забыл, кроме того,

что хотел забыть, - жену.

"Ах да!" Он опустил голову, и красивое лицо его приняло тоскливое

выражение. "Пойти или не пойти?" - говорил он себе. И внутренний голос

говорил ему, что ходить не надобно, что, кроме фальши, тут ничего быть не

может, что поправить, починить их отношения невозможно, потому что

невозможно сделать ее опять привлекательною и возбуждающею любовь или его

сделать стариком, не способным любить. Кроме фальши и лжи, ничего не могло

выйти теперь; а фальшь и ложь были противны его натуре.

"Однако когда-нибудь же нужно; ведь не может же это так остаться", -

сказал он, стараясь придать себе смелости. Он выпрямил грудь, вынул

папироску, закурил, пыхнул два раза, бросил ее в перламутровую

раковину-пепельницу, быстрыми шагами прошел мрачную гостиную и отворил

другую дверь, в спальню жены.

IV

Дарья Александровна, в кофточке и с пришпиленными на затылке косами уже

редких, когда-то густых и прекрасных волоса с осунувшимся, худым лицом и

большими, выдававшимися от худобы лица, испуганными глазами, стояла среди

разбросанных по комнате вещей пред открытою шифоньеркой, из которой она

выбирала что-то. Услыхав шаги мужа, она остановилась, глядя на дверь и

тщетно пытаясь придать своему лицу строгое и презрительное выражение. Она

чувствовала, что боится его и боится предстоящего свидания. Она только что

пыталась сделать то, что пыталась сделать уже десятый раз в эти три дня:

отобрать детские и свои вещи, которые она увезет к матери, - и опять не

могла на это решиться; но и теперь, как в прежние раза, она говорила себе,

что это не может так остаться, что она должна предпринять что-нибудь,

наказать, осрамить его, отомстить ему хоть малою частью той боли, которую он

ей сделал. Она все еще говорила, что уедет от него, но чувствовала, что это

невозможно; это было невозможно потому, что она не могла отвыкнуть считать

его своим мужем и любить его. Кроме того, она чувствовала, что если здесь, в

своем доме, она едва успевала ухаживать за своими пятью детьми, то им будет

еще хуже там, куда она поедет со всеми ими. И то в эти три дня меньшой

заболел оттого, что его накормили дурным бульоном, а остальные были вчера

почти без обеда. Она чувствовала, что уехать невозможно; но, обманывая себя,

она все-таки отбирала вещи и притворялась, что уедет.

Увидав мужа, она опустила руку в ящик шифоньерки, будто отыскивая

что-то, и оглянулась на него, только когда он совсем вплоть подошел к ней.

Но лицо ее, которому она хотела придать строгое и решительное выражение,

выражало потерянность и страдание.

– Долли!- сказал он тихим, робким голосом. Он втянул голову в плечи и

хотел иметь жалкий и покорный вид, но он все-таки сиял свежестью и

здоровьем.

Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и

здоровьем фигуру. "Да, он счастлив и доволен!- подумала она, - а я?!. И эта

доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его

доброту", - подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой

стороне бледного, нервного лица.

– Что вам нужно?
– сказала она быстрым, не своим, грудным голосом.

– Долли!
– повторил он с дрожанием в голосе.
– Анна приедет сегодня.

– Ну что же мне? Я не могу ее принять!
– вскрикнула она.

– Но надо же, однако, Долли..

– Уйдите, уйдите, уйдите!
– не глядя на него, вскрикнула она, как будто

крик этот был вызван физическою болью.

Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда он думал о жене, мог надеяться,