Чтение онлайн

Еще не было двух часов, когда большие стеклянные двери залы присутствия

вдруг отворились, и кто-то вошел. Все члены из-под портрета и из-за зерцала,

обрадовавшись развлечению, оглянулись на дверь; но сторож, стоявший у двери,

тотчас же изгнал вошедшего и затворил за ним стеклянную дверь.

Когда дело было прочтено, Степан Аркадьич встал, потянувшись, и,

отдавая дань либеральности времени, в присутствии достал папироску и пошел в

свой кабинет. Два товарища его, старый служака Никитин и камер-юнкер

Гриневич, вышли с ним.

– После завтрака успеем кончить, - сказал Степан Аркадьич.

– Как еще успеем!- сказал Никитин.

– А плут порядочный должен быть этот Фомин, - сказал Гриневич об одном

из лиц, участвовавших в деле, которое они разбирали.

Степан Аркадьич поморщился на слова Гриневича, давая этим чувствовать,

что неприлично преждевременно составлять суждение, и ничего ему не ответил.

– Кто это входил?
– спросил он у сторожа.

– Какой-то, ваше превосходительство, без спросу влез, только я

отвернулся. Вас спрашивали. Я говорю: когда выйдут члены, тогда...

– Где он?

– Нешто вышел в сени, а то все тут ходил. Этот самый, - сказал сторож,

указывая на сильно сложенного широкоплечего человека с курчавою бородой,

который, не снимая бараньей шапки, быстро и легко взбегал наверх по стертым

ступенькам каменной лестницы. Один из сходивших вниз с портфелем худощавый

чиновник, приостановившись, неодобрительно посмотрел на ноги бегущего и

потом вопросительно взглянул на Облонского.

Степан Аркадьич стоял над лестницей. Добродушно сияющее лицо его из-за

шитого воротника мундира просияло еще более, когда он узнал вбегавшего.

– Так и есть! Левин, наконец!
– проговорил он с дружескою, насмешливою

улыбкой, оглядывая подходившего к нему Левина.
– Как это ты не побрезгал

найти меня в этом вертепе? - сказал Степан Аркадьич, не довольствуясь

пожатием руки и целуя своего приятеля.
– Давно ли?

– Я сейчас приехал, и очень хотелось тебя видеть, - отвечал Левин,

застенчиво и вместе с тем сердито и беспокойно оглядываясь вокруг.

– Ну, пойдем в кабинет, - сказал Степан Аркадьич, знавший самолюбивую и

озлобленную застенчивость своего приятеля; и, схватив его за руку, он повлек

его за собой, как будто проводя между опасностями.

Степан Аркадьич был на "ты" почти со всеми своими знакомыми: со

стариками шестидесяти лет, с мальчиками двадцати лет, с актерами, с

министрами, с купцами и с генерал-адъютантами, так что очень многие из

бывших с ним на "ты" находились на двух крайних пунктах общественной

лестницы и очень бы удивились, узнав, что имеют через Облонского что-нибудь

общее. Он был на "ты" со всеми, с кем пил шампанское, а пил он шампанское со

всеми, и поэтому, в присутствии своих подчиненных встречаясь с своими

постыдными "ты", как он называл шутя многих из своих приятелей, он, со

свойственным ему тактом, умел уменьшать неприятность этого впечатления для

подчиненных. Левин не был постыдный "ты", но Облонский с своим тактом

почувствовал, что Левин думает, что он пред подчиненными может не желать

выказать свою близость с ним, и потому поторопился увести его в кабинет.

Левин был почти одних лет с Облонским и с ним на "ты" не по одному

шампанскому. Левин был его товарищем и другом первой молодости. Они любили

друг друга, несмотря на различие характеров и вкусов, как любят друг друга

приятели, сошедшиеся в первой молодости. Но, несмотря на это, как часто

бывает между людьми, избравшими различные роды деятельности, каждый из них,

хотя, рассуждая, и оправдывал деятельность другого, в душе презирал ее.

Каждому казалось, что та жизнь, которую он сам ведет, есть одна настоящая

жизнь, а которую ведет приятель - есть только призрак. Облонский не мог

удержать легкой насмешливой улыбки при виде Левина. Уж который раз он видел

его приезжавшим в Москву из деревни, где он что-то делал, но что именно,

того Степан Аркадьич никогда не мог понять хорошенько, да и не

интересовался. Левин приезжал в Москву всегда взволнованный, торопливый,

немножко стесненный и раздраженный этою стесненностью и большею частью с

совершенно новым, неожиданным взглядом на вещи. Степан Аркадьич смеялся над

этим и любил это. Точно так же и Левин в душе презирал и городской образ

жизни своего приятеля и его службу, которую считал пустяками, и смеялся над

этим. Но разница была в том, что Облонский, делая, что все делают, смеялся

самоуверенно и добродушно, а Левин не самоуверенно и иногда сердито.

– Мы тебя давно ждали, - сказал Степан Аркадьич, войдя в кабинет и

выпустив руку Левина, как бы этим показывая, что тут опасности кончились. -

Очень, очень рад тебя видеть, - продолжал он. - Ну, что ты? Как? Когда

приехал?

Левин молчал, поглядывая на незнакомые ему лица двух товарищей

Облонского и в особенности на руку элегантного Гриневича, с такими белыми

длинными пальцами, с такими длинными желтыми, загибавшимися в конце ногтями

и такими огромными блестящими запонками на рубашке, что эти руки, видимо,

поглощали все его внимание и не давали ему свободы мысли. Облонский тотчас

заметил это и улыбнулся.

– Ах да, позвольте вас познакомить, - сказал он.
– Мои товарищи: Филипп

Иваныч Никитин, Михаил Станиславич Гриневич, - и обратившись к Левину: -

земский деятель, новый земский человек, гимнаст, поднимающий одною рукой

пять пудов, скотовод и охотник и мой друг, Константин Дмитрич Левин, брат

Сергея Иваныча Кознышева.

– Очень приятно, - сказал старичок.

– Имею честь знать вашего брата, Сергея Иваныча, - сказал Гриневич,