Чтение онлайн

"И какое право имел он так смотреть на него?" - подумала Анна,

вспоминая взгляд Вронского на Алексея Александровича.

Раздевшись, она вошла в спальню, но на лице ее не только не было того

оживления, которое в бытность ее в Москве так и брызгало из ее глаз и

улыбки: напротив, теперь огонь казался потушенным в ней или где-то далеко

припрятанным.

XXXIV

Уезжая из Петербурга, Вронский оставил свою большую квартиру на Морской

приятелю и любимому товарищу Петрицкому.

Петрицкий был молодой поручик, не особенно знатный и не только не

богатый, но кругом в долгах, к вечеру всегда пьяный и часто за разные и

смешные и грязные истории попадавший на гауптвахту, но любимый и товарищами

и начальством. Подъезжая в двенадцатом часу с железной дороги к своей

квартире, Вронский увидал у подъезда знакомую ему извозчичью карету. Из-за

двери еще на свой звонок он услыхал хохот мужчин и лепет женского голоса и

крик Петрицкого: "Если кто из злодеев, то не пускать!" Вронский не велел

денщику говорить о себе и потихоньку вошел в первую комнату. Баронесса

Шильтон, приятельница Петрицкого, блестя лиловым атласом платья и румяным

белокурым личиком и, как канарейка, наполняя всю комнату своим парижским

говором, сидела пред круглым столом, варя кофе. Петрицкий в пальто и

ротмистр Камеровский в полной форме, вероятно со службы, сидели вокруг нее.

– Браво! Вронский!- закричал Петрицкий, вскакивая и гремя стулом.
– Сам

хозяин! Баронесса, кофею ему из нового кофейника. Вот не ждали! Надеюсь, ты

доволен украшением твоего кабинета, - сказал он, указывая на баронессу.
– Вы

ведь знакомы?

– Еще бы!- сказал Вронский, весело улыбаясь и пожимая маленькую ручку

баронессы.
– Как же! старый друг.

– Вы домой с дороги, - сказала баронесса, - так я бегу. Ах, я уеду сию

минуту, если я мешаю.

– Вы дома там, где вы, баронесса, - сказал Вронский. - Здравствуй,

Камеровский, - прибавил он, холодно пожимая руку Камеровского.

– Вот вы никогда не умеете говорить такие хорошенькие вещи, -

обратилась баронесса к Петрицкому.

– Нет, отчего же? После обеда и я скажу не хуже.

– Да после обеда нет заслуги! Ну, так я вам дам кофею, идите умывайтесь

и убирайтесь, - сказала баронесса, опять садясь и заботливо поворачивая

винтик в новом кофейнике.
– Пьер, дайте кофе, - обратилась она к Петрицкому,

которого она называла Пьер, по его фамилии Петрицкий, не скрывая своих

отношений с ним.
– Я прибавлю.

– Испортите.

– Нет, не испорчу! Ну, а ваша жена? - сказала вдруг баронесса,

перебивая разговор Вронского с товарищем.
– Мы здесь женили вас. Привезли

вашу жену?

– Нет, баронесса. Я рожден цыганом и умру цыганом.

– Тем лучше, тем лучше. Давайте руку.

И баронесса, не отпуская Вронского, стала ему рассказывать, пересыпая

шутками, свои последние планы жизни и спрашивать его совета.,

– Он все не хочет давать мне развода! Ну что мне делать? (Он был муж

ее.) Я теперь хочу процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский,

смотрите, же за кофеем - ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу процесс,

потому что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли эту глупость, что я ему

будто бы неверна, - с презрением сказала она, - и от этого он хочет

пользоваться моим имением.

Вронский слушал с удовольствием этот веселый лепет хорошенькой женщины,

поддакивал ей, давал полушутливые советы и вообще тотчас же принял свой

привычный тон обращения с этого рода женщинами. В его петербургском мире все

люди разделялись на два совершенно противоположные сорта. Один низший сорт:

пошлые, глупые и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному

мужу надо жить с одною женой, с которою он обвенчан, что девушке надо быть

невинною, женщине стыдливою, мужчине мужественным, воздержанным и твердым,

что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить долги, - и

разные тому подобные глупости. Это был сорт людей старомодных и смешных. Но

был другой сорт людей, настоящих, к которому они все принадлежали, в котором

надо быть, главное, элегантным, красивым, великодушным, смелым, веселым,

отдаваться всякой страсти не краснея и над всем остальным смеяться.

Вронский только в первую минуту был ошеломлен после впечатлений совсем

другого мира, привезенных им из Москвы, но тотчас же, как будто всунул ноги

в старые туфли, он вошел в свой прежний веселый и приятный мир.

Кофе так и не сварился, а обрызгал всех и ушел и произвел именно то

самое, что было нужно, то есть подал повод к шуму и смеху и залил дорогой

ковер и платье баронессы.

– Ну, теперь прощайте, а то вы никогда не умоетесь, и на моей совести

будет главное преступление порядочного человека, нечистоплотность. Так вы

советуете нож к горлу?

– Непременно, и так, чтобы ваша ручка была поближе от его губ. Он

поцелует вашу ручку, и все кончится благополучно, - отвечал Вронский.

– Так нынче во Французском!- И, зашумев платьем, она исчезла.

Камеровский поднялся тоже, а Вронский, не дожидаясь его ухода, подал

ему руку и отправился в уборную. Пока он умывался, Петрицкий описал ему в

кратких чертах свое положение, насколько оно изменилось после отъезда

Вронского. Денег нет ничего. Отец сказал, что не даст и не заплатит долгов.

Портной хочет посадить, и другой тоже непременно грозит посадить. Полковой

командир объявил, что если эти скандалы не прекратятся, то надо выходить.

Баронесса надоела, как горькая редька, особенно тем, что все хочет давать