Чтение онлайн

чтобы, как следует, быть вполне голою, когда выйдет вперед, к рампе, на свет

газа и на все глаза.

Вронский поехал во Французский театр, где ему действительно нужно было

видеть полкового командира, не пропускавшего ни одного представления во

Французском театре, с тем чтобы переговорить с ним о своем миротворстве,

которое занимало и забавляло его уже третий день. В деле этом был замешан

Петрицкий, которого он любил, и другой, недавно поступивший, славный малый,

отличный товарищ, молодой князь Кедров. А главное, тут были замешаны

интересы полка.

Оба были в эскадроне Вронского. К полковому командиру приезжал

чиновник, титулярный советник Венден, с жалобой на его офицеров, которые ос-

корбили его жену. Молодая жена его, как рассказывал Венден, - он был женат

полгода, - была в церкви с матушкой и, вдруг почувствовав нездоровье,

происходящее от известного положения, не могла больше стоять и поехала домой

на первом попавшемся ей лихаче-извозчике. Тут за ней погнались офицеры, она

испугалась и, еще более разболевшись, взбежала по лестнице домой. Сам

Венден, вернувшись из присутствия, услыхал звонок и какие-то голоса, вышел

и, увидав пьяных офицеров с письмом, вытолкал их. Он просил строгого

наказания.

– Нет, как хотите, - сказал полковой командир Вронскому, пригласив его

к себе, - Петрицкий становится невозможным. Не проходит недели без истории.

Этот чиновник не оставит дела, он пойдет дальше.

Вронский видел всю неблаговидность этого дела и что тут дуэли быть не

может, что надо все сделать, чтобы смягчить этого титулярного советника и

замять дело. Полковой командир призвал Вронского именно потому, что знал его

за благородного и умного человека и, главное, за человека, дорожащего честью

полка. Они потолковали и решили, что надо ехать Петрицкому и Кедрову с

Вронским к этому титулярному советнику извиняться. Полковой командир и

Вронский оба понимали, что имя Вронского и флигель-адъютантский вензель

должны много содействовать смягчению титулярного советника. И действительно,

эти два средства оказались отчасти действительны; но результат примирения

остался сомнительным, как и рассказывал Вронский.

Приехав во Французский театр, Вронский удалился с полковым командиром в

фойе и рассказал ему свой успех или неуспех. Обдумав все, полковой командир

решил оставить дело без последствий, но потом ради удовольствия стал

расспрашивать Вронского о подробностях его свиданья и долго не мог

удержаться от смеха, слушая рассказ Вронского о том, как затихавший

титулярный советник вдруг опять разгорался, вспоминая подробности дела, и

как Вронский, лавируя при последнем полуслове примирения, ретировался,

толкая вперед себя Петрицкого.

– Скверная история, но уморительная. Не может же Кедров драться с этим

господином! Так ужасно горячился?
– смеясь, переспросил он.
– А какова нынче

Клер? Чудо!- сказал он про новую французскую актрису.
– Сколько ни смотри,

каждый день новая.. Только одни французы могут это...

VI

Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра.

Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное

лицо пудрой, стереть ее, оправить прическу и приказать чай в большой

гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому

на Большой Морской. Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар,

читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты,

беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.

Почти в одно и то же время вошли: хозяйка с освеженною прической и

освеженным лицом из одной двери и гости из другой в большую гостиную с

темными стенами, пушистыми коврами и ярко освещенным столом, блестевшим под

огнями свеч белизною скатерти, серебром самовара и прозрачным фарфором

чайного прибора.

Хозяйка села за самовар и сняла перчатки. Передвигая стулья с помощью

незаметных лакеев, общество разместилось, разделившись на две части, - у

самовара с хозяйкой и на противоположном конце гостиной - около красивой

жены посланника в черном бархате и с черными резкими бровями. Разговор в

обоих центрах, как и всегда в первые минуты, колебался, перебиваемый

встречами, приветствиями, предложением чая, как бы отыскивая, на чем

остановиться.

– Она необыкновенно хороша как актриса; видно, что она изучила

Каульбаха, - говорил дипломат в кружке жены посланника, - вы заметили, как

она упала...

– Ах, пожалуйста, не будем говорить про Нильсон!

– Про нее нельзя ничего сказать нового, - сказала толстая, красная, без

бровей и без шиньона, белокурая дама в старом шелковом платье. Это была

княгиня Мягкая, известная своею простотой, грубостью обращения и прозванная

enfant terrible. Княгиня Мягкая сидела посередине между обоими кружками и,

прислушиваясь, принимала участие то в том, то в другом. - Мне нынче три

человека сказали эту самую фразу про Каульбаха, точно сговорились. И фраза,

не знаю чем, так понравилась им.

Разговор был прерван этим замечанием, и надо было придумывать опять

новую тему.

– Расскажите нам что-нибудь забавное, но не злое, - сказала жена

посланника, великая мастерица изящного разговора, называемого по-английски

small-talk, обратясь к дипломату, тоже не знавшему, что теперь начать.

– Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно, - начал он с

улыбкою.
– Но я попробую. Дайте ему. Все дело в теме. Если тема дана, то