Чтение онлайн

тянется эта жизнь... С той стороны!
– с досадой обратилась она к Вареньке,

не так завертывавшей ей пледом ноги.

– Чтобы делать добро, вероятно, - сказал князь, смеясь глазами.

– Это не нам судить, - сказала госпожа Шталь, заметив оттенок выражения

на лице князя.
– Так вы пришлете мне эту книгу, любезный граф? Очень

благодарю вас, - обратилась она к молодому шведу.

– А!
– вскрикнул князь, увидав московского полковника, стоявшего около,

и, поклонившись госпоже Шталь, отошел с дочерью и с присоединившимся к ним

московским полковником.

– Это наша аристократия, князь!
– с желанием быть насмешливым сказал

московский полковник, который был в претензии на госпожу Шталь за то, что

она не была с ним знакома.

– Все такая же, - отвечал князь.

– А вы еще до болезни знали ее, князь, то есть прежде, чем она слегла?

– Да. Она при мне слегла, - сказал князь.

– Говорят, она десять лет не встает.

– Не встает, потому что коротконожка. Она очень дурно сложена.

– Папа, не может быть!
– горячо возразила Кити.
– Варенька обожает ее.

И потом она делает столько добра! У кого хочешь спроси! Ее и Aline Шталь все

знают.

– Может быть, - сказал он, пожимая локтем ее руку.
– Но лучше, когда

делают так, что у кого ни спроси, никто не знает.

Кити замолчала не потому, чо ей нечего было говорить; но они и отцу не

хотела открыть свои тайные мысли. Однако, странное дело, несмотря на то, что

она так готовилась не подчиниться взгляду отца, не дать ему доступа в свою

святыню, она почувствовала, что тот божественный образ госпожи Шталь,

который она месяц целый носила в душе, безвозвратно исчез, как фигура,

составившаяся из брошенного платья, исчезает, когда поймешь, как лежит это

платье. Осталась одна коротконогая женщина, которая лежит потому, что дурно

сложена, и мучает безответную Вареньку за то, что та не так подвертывает ей

плед. И никакими усилиями воображения нельзя уже было возвратить прежнюю

мадам Шталь.

XXXV

Князь передал свое веселое расположение духа и домашним своим, и

знакомым, и даже немцу-хозяину, у которого стояли Щербицкие.

Вернувшись с Кити с вод и пригласив к себе к кофе и полковника, и Марью

Евгеньевну, и Вареньку, князь велел вынести стол и кресла в садик, под

каштан, и там накрыть завтрак. И хозяин и прислуга оживились под влиянием

его веселости. Они знали его щедрость, и чрез полчаса больной гамбургский

доктор, живший наверху, с завистью смотрел в окно на эту веселую русскую

компанию здоровых людей, собравшуюся под каштаном. Под дрожащею кругами

тенью листьев, у покрытого белою скатертью и уставленного кофейниками,

хлебом, маслом, сыром, холодною дичью стола, сидела княгиня в наколке с

лиловыми лентами, раздавая чашки и тартинки. На другом конце сидел князь,

плотно кушая и громко и весело разговаривая. Князь разложил подле себя свои

покупки, резные сундучки, бирюльки, разрезные ножики всех сортов, которых он

накупил кучу на всех водах, и раздаривал их всем, в том числе Лисхен,

служанке, и хозяину, с которым он шутил на своем комическом дурном немецком

языке, уверяя его, что не воды вылечили Кити, но его отличные кушанья, в

особенности суп с черносливом. Княгиня подсмеивалась над мужем за его

русские привычки, но была так оживлена и весела, как не была во все время

жизни на водах. Полковник, как всегда, улыбался шуткам князя; но насчет

Европы, которую он внимательно изучал, как он думал, он держал сторону

княгини. Добродушная Марья Евгеньевна покатывалась со смеху от всего, что

говорил смешного князь, и Варенька, чего еще Кити никогда не видала,

раскисала от слабого, но сообщающегося смеха, который возбуждали в ней шутки

князя.

Все это веселило Кити, но она не могла не быть озабоченною. Она не

могла разрешить задачи, которую ей невольно задал отец своим веселым

взглядом на ее друзей и на ту жизнь, которую она так полюбила. К задаче этой

присоединилась еще перемена ее отношений к Петровым, которая нынче так

очевидно и неприятно высказалась. Всем было весело, но Кити не могла быть

веселою, и это еще более мучало ее. Она испытывала чувство вроде того, какое

испытывала в детстве, когда под наказанием была заперта в своей комнате и

слушала веселый смех сестер.

– Ну, на что ты накупил эту бездну? - говорила княгиня, улыбаясь и

подавая мужу чашку с кофеем.

– Пойдешь ходить, ну, подойдешь к лавочке, просят купить: "Эрлаухт,

эксцеленц, дурхлаухт". Ну, уж как скажут; "Дурхлаухт", уж я и не могу:

десяти талеров и нет.

– Это только от скуки, - сказала княгиня.

– Разумеется, от скуки. Такая скука, матушка, что не знаешь, куда

деться.

– Как можно скучать, князь? Так много интересного теперь в Германии, -

сказала Марья Евгеньевна.

– Да я все интересное знаю: суп с черносливом знаю, гороховую колбасу

знаю. Все знаю.

– Нет, но как хотите, князь, интересны их учреждения, - сказал

полковник.

– Да что же интересного? Все они довольны, как медные гроши: всех

победили. Ну, а мне-то чем же довольным быть? Я никого не победил, а только

сапоги снимай сам, да еще за дверь их сам выставляй. Утром вставай, сейчас

же одевайся, иди в салон чай скверный пить. То ли дело дома! Проснешься не

торопясь, посердишься на что-нибудь, поворчишь, опомнишься хорошенько, все

обдумаешь, не торопишься.

– А время - деньги, вы забываете это, - сказал полковник.

– Какое время! Другое время такое, что целый месяц за полтинник отдашь,