Чтение онлайн

ОНА. Но и открытым нельзя. У него работа такая. Иначе — потечет.

ОН. Это верно.

ОНА. Но вообще-то… если честно… Хоть и надоел он мне, а пусть остается.

ОН. Придется потерпеть еще четыре года. Нового еще надо найти. Нового выбрать не так просто.

ОНА. Главное, чтоб он не сломался. Или чтоб мы его не сломали. Тогда чинить придется. Катастрофа.

ОН. Как этого избежать? Необходимо срочно принять поправки к Конституции.

ОНА. К какой Конституции?.. Как в углу стоял, гак и будет стоять. Свято место пусто не бывает. Что ты на меня уставился? Если мы решим его сменить, этого вполне достаточно. И не надо никакой Конституции.

ОН. Надо. Смена должна произойти законным путем. Вот только денег много понадобится.

ОНА. Ты о ком?

ОН. Я о нашем президенте.

ОНА. Да?! А я о нашем холодильнике.

2000

2006

В Одессу впервые в жизни приехал на гастроли знаменитый тенор. И сразу с вокзала его привезли в филармонию.

— Где я буду жить?

— В гостинице «Красная».

Этот тенор вышел из филармонии на Пушкинскую улицу со своими чемоданами.

— Такси! Такси!

Подъехало такси.

— Куда едем? — спрашивает таксист.

— В гостиницу «Красная».

Таксист, ничего не говоря, погрузил чемоданы тенора в багажник. Сели. Таксист включил счетчик. Тронулись. А через двадцать метров остановились.

— Гостиница «Красная», — говорит таксист. И выключает счетчик. Тенор смотрит: действительно, на доме шикарная табличка «Гостиница «Красная». Приехали, значит.

— Что же вы не сказали мне, что это рядом?

— Я думал, вы хотели с форсом!.. — ответил таксист.

Вот классный пример одесского юмора. Юмора поведения. Юмора жизни. Другой пример. И тоже связанный с филармонией.

Администратор Козак, про которого ходили легенды, какой он остроумный человек, как-то пошел встречать прибывших в Одессу артистов.

Встретил. Спрашивает:

— А афиша у вас есть?

Те показывают афишу.

На ней крупными буквами:

ДУЭТ КУПЛЕТИСТОВ КУКУЙ И КАКАЛОВ

Козак свернул афишу и крякнул:

— Не знаю, какие вы артисты, но фамилии у вас — кассовые!

Наконец, лично со мной был случай — ничего смешнее в жизни своей я не испытывал.

Знаменитый Театр одесской музкомедии прослышал, что я написал мюзикл «Гамбринус» по А.И. Куприну, и пожелал, чтобы я прочитал его на худсовете. Я думал, будет человек десять. Но когда я вошел в фойе, увидел человек сто. На мое удивление директор театра — тучный приветливый дядя — шепнул мне на ухо:

— У нас открытый худсовет. Интерес к вам огромный.

Я начет читать. И даже петь. Без аккомпанемента, но точно те мелодии, которые должны были, по моему мнению, звучать в будущем спектакле! Все номера до единого шли под аплодисменты. Все репризы и шутки под дружный смех присутствующих. Глаза их сияли. Когда я закончил, мне устроили овацию. Впрочем, овация — это слабое слово. Была буря аплодисментов, потом пять минут «скандирка» — когда все встали и хлопали в ритме, как на партийном съезде. Я понял, что мое (с Куприным!) произведение очень понравилось. Затем началось обсуждение, хотя его, казалось, не надо было проводить — все и так ясно.

Первым взял слово председатель худсовета. Он сказал краткий спич. Вот он слово в слово:

— Я потрясен. Мы ждали такую драматургию десятки лет. Наконец-то это настоящий мюзикл, а не опротивевшая нам оперетка. В основе великая русская литература. И спасибо вам, Марк, за то, что вы есть, и за то, что вы для нас сделали.

Затем взяла слово их прима, на вид народная артистка, на самом деле еще и лауреат Государственной премии. Она бухнулась передо мной на колени и возопила:

— Вы — гений!.. Гений!.. Гений!..

Я вскочил и стал ее поднимать. Не тут-то было, она продолжала свое кликушество. Прежде чем она угомонилась, директор строго зашипел на меня:

— Пусть она договорит. Не трогайте ее, только, ради бога, не трогайте!

Артистка тем временем начала терзать свою грудь — огромную, пышную, такие бывают только в Одессе, и больше нигде в мире.

— Я это хочу! — кричала она. — Хочу! Хочу!

С нею, между прочим, никто не спорил. И я в первую очередь. Но она себя вела, как будто у нее отобрали грудного ребенка и она вышла на баррикады.

— Дайте мне это играть!.. Дайте! Дайте! Дайте!

В общем-то, и в этом вопросе у меня с ней не было противоречий. Хотя было немного странно, что с этой просьбой она обращалась именно ко мне, но я, растерявшись, пробурчал что-то вроде:

— Ну, пожалуйста. Конечно, конечно. Я не против.

Она тотчас подпрыгнула и — я ахнуть не успел! — поцеловала меня в губы! Взасос!.. Этакий короткий, но оглушительный на весь театр чмок. Затем выступил секретарь парторганизации.

— Ну, что тут скажешь, — сказал он. — Тут ничего не скажешь. — И сел.

Я спросил тихонечко у директора, сидевшего рядом:

— Что значит то, что он сказал?

— Хвалит, — твердо сказал директор.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Ему очень понравилось. Иначе…

— Что иначе?

— Иначе он бы вообще не выступал.

Далее было еще три выступления. Или мне показалось, что тридцать три.

Все ораторы говорили примерно одно и то же. Но по-разному. Это был один сплошной панегирик.

Ничего подобного в жизни не приходилось слышать. Мне так натерши уши елеем, что в конце самому подумалось: может, они и правы, может, действительно я создал для их театра что-то бесподобное.