Чтение онлайн

Вот это негативное восприятие человека, одетого в цилиндр в начале ХХ столетия, проявленное Н. А. Клюевым в поэме «Четвертый Рим», направленной против Есенина как бывшего друга и собрата, в строках:

Казалось бы, Н. А. Клюев по каким-то малейшим нюансам, имевшимся в манере ношения цилиндра Есенина и сокрытым от посторонних глаз, предвосхитил дальнейшие литературные события. Дело в том, что клюевское понимание укрывания «цилиндром лесного черта рога!» воплотится уже через год в облике черта – есенинского «черного человека».

Образ цилиндра во втором значении применим только к отрицательному герою, оценен взглядом стороннего наблюдателя (положительного героя): «Вот опять этот черный // На кресло мое садится, // Приподняв свой цилиндр » (III, 192 – «Черный человек», 1923–1925); «На цилиндры , шапо и кепи // Дождик акций свистит и льет» (III, 74 – «Страна Негодяев», 1922–1923).

На первый взгляд кажется, что цилиндр в негативной своей характеристике применим лишь к антагонисту. Однако это не так. Очень показательна зеркальная перекличка двух героев в поэме «Черный человек» (1923–1925) – черта и повествователя, одетых одинаково, отображенных в зеркале и по сути своей являющих одно лицо – сравните: «Вот опять этот черный // На кресло мое садится, // Приподняв свой цилиндр » и «Я в цилиндре стою» (III, 192, 194). Следовательно, в персонаже в цилиндре таится некая дьявольская сила – в абсолютной или незначительной мере.

Есенинский цилиндр, вписанный в общий портрет довольного собой щеголя, запечатлел Лазарь Берман: «Блестело черными шелковыми лацканами его легкое пальто, обувь была явно модельная и на совесть начищенная, на голове цилиндр , в руке тросточка с изящным набалдашником. Откуда взялся такой?». [1416]

Есенинский цилиндр (вместе с фраком, перчатками и тростью) представлен в экспозиции Литературного музея (бывший дом культуры) в Государственном музее-заповеднике С. А. Есенина в с. Константиново. [1417]

В художественных произведениях Есенина известны два случая упоминания кепи: «На цилиндры, шапо и кепи // Дождик акций свистит и льет» (III, 74 – «Страна Негодяев», 1922–1923); «Я иду долиной. На затылке кепи » (IV, 224 – 1925). В сочинениях Есенина лексема «кепи» передает веяние западной моды и призвана выразить чужеродность ее обладателя для России – так кажется на первый взгляд. Однако Есенин сам очень любил кепи и многократно фотографировался в нем (VII (3), № 1, 41, 54, 61–64). Особенно выделяются периоды обращения поэта к этому виду головного убора в школьные годы (см. фото Есенина с земляками в 1909 г. в с. Константиново), в период имажинизма (фото поэта с А. Б. Мариенгофом и Г. Б. Якуловым в 1919 г., с А. Б. Мариенгофом в 1921 г.), во время заграничного турне с Айседорой Дункан (семейное фото 1922 г.). Также запечатлены на фотографиях 1919–1925 гг. рядом с Есениным его друзья в кепи – Г. Б. Якулов, Велимир Хлебников, Н. Р. Эрдман, К. А. Соколов, Н. К. Вержбицкий, Н. П. Стор, Л. И. Повицкий и неизвестные лица (VII (3), № 41, 45, 46, 53, 87–89, 91, 94). Известна даже одна фотография его сестры Екатерины в кепи в 1925 г. в Москве (VII (3), № 100). Следовательно, кепи было широко распространено в начале ХХ века в России и являлось одновременно мужским и женским головным убором без каких-либо различий в фасоне.

Слово кепи – «мягкий мужской (и женский) головной убор с козырьком, но без твердого околыша и без тульи» – французское ( képi ), появилось во Франции как название нового форменного головного убора в армии в 1809 г., восходит к южно-рейнским немецким говорам ( kaeppi – уменьшительное от Kappe – «шапка, колпак»). В России «кепи» вошло в употребление сначала как «форменный головной убор в русской армии 1862–1881 гг., а также в гимназиях и реальных училищах». [1418] В конце XIX в. слово «кепка» уже употреблялось как уменьшительное от «кепи».

Лазарь Берман, современник Есенина, трактует кепи как предмет убогой одежды, как показатель бедности и относит ношение этого вида головного убора к низкой социальной городской среде 1920-х годов: «До благосостояния было еще далеко: на мужчинах преобладали кепки , одежда была поношена, обувь истоптана». [1419]

Кепка как опознавательный знак парня, как выразитель определенного типажа (щеголя) встречалась в есенинское время в частушке с. Константиново как метонимия:

В сочинениях Есенина образ ленты является одним из наиболее частотных и встречается в ранний период его творчества – в 1911–1914 гг., когда поэт жил в с. Константиново и учился в Спас-Клепиковской второклассной учительской школе Рязанской губ. и уезда. Этим объясняется то обстоятельство, что в употреблении слова «лента» Есенин следует за крестьянским пониманием лексемы, причем в его региональной рязанской закрепленности. В крестьянском обиходе слово «лента» обозначало три предмета: 1) самостоятельный вид украшения, вплетаемого в девичью косу; 2) несколько разноцветных лент вместе являлись украшательной деталью женского головного убора; 3) красочные ленты нашивались горизонтальными полосами по низу праздничного фартука для его украшения. Известно еще близкое по созвучию слово «ленка» (вариант произношения – «лёнка»): так в с. Чернава Милославского р-на называется девичий головной убор, сделанный в виде свернутой обручем золотистой (парчовой?) ленты на твердой подкладке. [1421]

Лента как вид украшения девичьей косы воспета в «страданье» с. Константиново, записанном Есениным:

Для Есенина в девичьей ленте важны ее длинная и произвольно извивающаяся форма, яркость цвета и праздничное назначение – иначе говоря, все основные характеристики предмета. Известна фотография 1912 г., где юноша Есенин запечатлен с двумя сестрами, и у старшей – Кати – вплетены бантики из ленточек в девичью прическу слева и справа надо лбом (VII (3), № 5). Есенин применяет образ ленты не по прямому назначению (не для живописания женского наряда), но иносказательно, в символическом аспекте – в двух типовых пейзажных ситуациях, а также демонстрирует ритуальную функцию предмета украшения девичьей косы.

Рассмотрим «пейзажную» метафоричность ленты. Она применена Есениным, во-первых, для обозначения небесных явлений: а) конкретного времени суток – зари, ниспадающей на небе к западному горизонту узкой яркой полоской и тем самым уподобленной ленте (отсюда сопоставление «лента розовая – заря кровавая») – «Запад подернулся лентою розовой» и «Слушает ласково песни глубокие // С запада розовой лентой заря» (IV, 37 – «Весенний вечер», 1911–1912); «А с запада, как лента широкая, // Подымается заря кровавая» (IV, 72 – «Богатырский посвист», 1914); б) перистых и слоистых облаков – «В лентах облаков» (IV, 68 – «Егорий», 1914). Во-вторых, для показа протяженного пути по земле или воде – «Бесконечная дорога // Убегает лентой вдаль» (IV, 61 – «Пороша», 1914); «За ухабины степные // Мчусь я лентой пустырей» (IV, 83 – «Ямщик», 1914); «На каждой ленте переулка» (IV, 104 – «Город», 1915); «И от той ли тихой заводи, // Посередь того ли озера, // Пролегла струя далекая // Лентой темной и широкою» (IV, 55 – «Лебедушка», 1913–1915).

В конце XIX – начале XX столетий в крестьянской среде было распространено употребление девичьей ленты как ритуального предмета, о чем, безусловно, прекрасно был осведомлен Есенин – уроженец рязанского села. Ритуальное назначение девичьего головного украшения – служить красочным атрибутом наряжаемого девушками праздничного деревца (в разных регионах России это могли быть семицко-троицкая березка, рождественская ель, невестина елочка и др.). В стихотворении «Троицыно утро, утренний канон…» (1914) Есенин поэтически изобразил употребление девичьих лент для украшения троицкой березки и вообще праздничной зелени, которую втыкали в оконные рамы, зацепляли за наличники с уличной стороны дома на Троицу: «На резных окошках ленты и кусты» (I, 31).

В крестьянском обиходе ленты использовались для украшения не только косы девушки и ее одежды. Как праздничный атрибут ленты вплетались в гривы лошадей или обвивались вокруг дуги при приготовлении «свадебного поезда»: «Дымовитые гривы тряхнули обвешанными лентами , и из головней вылез подвыпивший дружко» (V, 15 – «Яр», 1916). Сообщая о свадьбе, старожилы вспоминали о «ленточной» атрибутике свадебного поезда: «Веник наряжали лентами , женщина держит, колокóл повесят». [1422]