Чтение онлайн

Шали зеленого цвета, очевидно, были очень распространенными на Рязанщине. Есенинские строки «Не твоя ли шаль с каймою // Зеленеет на ветру?» (I, 35 – «На плетнях висят баранки…», 1915) навевают знакомое всем воспоминание о слегка раскачивающихся древесных ветвях с зеленой листвой или напоминают зеленеющую луговину с душистым разнотравьем. Они основаны на природном образе и подкрепляются увиденными в реальности женскими шалями с зеленым фоном.

Также они навеяны сюжетом рязанской народной песни, в которой часто акцентируется внимание на зеленом цвете шали, соотносимом с травой и долиной. В одной из трех еще сравнительно недавно бытовавших на Рязанщине свадебных песен с очень схожими сюжетами о кудрях жениха [1431] – «Доли-на-долинушка…» у молодца «связана головушка // Той шалью зеленою // Большой гормидоровою» [1432] (то есть гродетуровою). В вариантах сообщается о по-вязывании головы мужчины как знаке горести и печали, а может быть, еще и нездоровья: молодец «связал свою голаву // Шляпаю пуховаю, // Лентаю шелковаю» (или «лентою лиловаю»); [1433] «связал буйну голову // Тамтою» (то есть тафтою) или «Травкою зеленою… Лентой полосатою». [1434]

Шаль опоэтизирована также в свадебной песне, адресованной вдовой свахе (ее вдовость определяется именно по цвету шали) – «когда приехали за невестой, выходят и корят девки:

В повести «Яр» (1916) Есенин указывает материал и способ украшения шали: «Баба застегнулась и поправила размотавшуюся по мохрастым концам шаль» и «Баба накинула войлоковую шаль» (V, 32). В Касимовском у. Рязанской губ. известны «шаль ковровая и шаль пеньковая» [1436] .

Поскольку лучшими шалями считались привезенные с Востока, то этот предмет женской одежды рассматривался Есениным как дорогой подарок: «Подарю я шаль из Хороссана» (I, 249 – «Улеглась моя былая рана…», 1924).

В русском языке слово шаль известно с конца XVIII в. (Н. М. Карамзин, «Письма русского путешественника», – в записи из Лондона, 1790: «на белом корсете развевается ост-индская шаль»; А. Н. Радищев, «Бова», 1798–1799; А. С. Пушкин, «Черная шаль», 1820) как заимствование из французского названия кашмирской шали (также имеется в английском и немецком); считается персидским, хотя слово šāl есть во многих восточных языках; как свидетельствует арабский путешественник XIV в. Ибн Баттута, происходит от названия старинного города Šāliät в Индии. [1437]

Один из способов применения шали (для спасения от холода) показан Есениным: «Анна, кутаясь в шаль , стояла, склонясь грудью на перила крыльца» (V, 21 – «Яр», 1916).

Предвестием разлуки смотрится несмелый жест мужчины: «Не знаю, зачем я трогал // Перчатки ее и шаль » (III, 173 – «Анна Снегина», 1925). Шаль способна хранить воспоминания и чувственные ощущения: «Но остался в складках смятой шали // Запах меда от невинных рук» (I, 72 – «Не бродить, не мять в кустах багряных…», 1916).

В стихотворении «Старухи» (1915) упомянута типичная крестьянская женская набедренная одежда – понёва на гашнике:

Есенинское поэтическое обозначение «пёстрые понёвы», скорее всего, обозначает мещерский тип тяжелой браной поневы со сложным геометрическим орнаментом. По мнению этнографа Б. А. Куфтина, у мещеряков в районе рек Курша и Гусь в начале ХХ века бытовали две разновидности необычной узорчатой холщево-шерстяной понёвы с белым геометрическим орнаментом (первая – красно-синие в две основы с узорами «коситницы», «гребенки», «грабельницы»; вторая – из браной ткани с ромбическим узором «челноки» – красная на севере Рязанщины). [1438] Такие понёвы ткались на четырех подножках, Есенин мог видеть их в годы учебы в с. Спас-Клепики и в окрестных деревнях Рязанской Мещеры. Будущего поэта должна была поразить красота мещерской понёвы: ведь в других местностях Рязанского края были распространены синие клетчатые понёвы вятического типа или черные и красные клетчатые понёвы донской группы, [1439] различавшиеся помимо цвета шириной клетки и накладными украшениями – «обложками» («сапогом» и в виде квадрата, например, в с. Чернава Скопинского у.), «поясом»-шну-ром, нашивными лентами и т. д., однако более простые по способу тканья.

Можно предположить, что в родном для поэта селе Константиново бытовала описанная этнографами Н. И. Лебедевой и Г. С. Масловой понёва: «…в бассейне Оки… носили синюю клетчатую глухую или распашную понёву…Это районы древнейшего обитания восточнославянских племен». [1440] Сохранились данные старожилов о черном цвете понёвы на родине Есенина: « Панёву – такая чёрная полосатая, всегда ходили» [1441] (ошибка памяти – «полосатая»; должна быть клетчатая).

Понёва крепится на теле с помощью «гашника» – пояса наподобие шнурка, веревки. Понёва является локальным этническим показателем: по особенностям ее пошива и украшений определяли принадлежность ее носительниц к конкретному селению и району. По словам уроженки Рязанщины, «по прóшве – шире или уже, по поясу или цвету клеток различали понёвы. Сараевский район – пояс в 3 пальца, Агро-Пустынь – в 2». [1442]

Интересно, что в записанной в Клепиковском р-не народной необрядовой песне «Акулина, баба славная…», подобно есенинскому символическому соотношению «гашников зарниц» и «пестрых понёв», образ понёвы также соотносится с природным явлением грозового порядка: «Я на печечке спасалася, // Старой понькой одевалася. <…> // Меня гроза испугалася, // За часты леса бросалася». [1443]

Использование Есениным образа понёвы как ограждения женского тела и одновременно как полотна небесного пространства в какой-то мере зиждется на народной поэтике, имеющейся в частушках его родного села:

На территории Рязанщины известны термины панёва, понява, понька.

По свидетельству этнографов Н. И. Лебедевой и Г. С. Масловой, «термин “понёва” упоминается в летописи в XI в. <…> Комплекс с понёвой был “ведущим”… в период формирования древнерусской народности, поскольку аналогичные виды одежды были известны с древности всем трем восточнославянским народам». [1445]

Есенинские стихи «Матушка в Купальницу по лесу ходила, // Босая с подтыками по росе бродила» (I, 29 – 1912) и « Подтыкают пестрые поневы » (IV, 107 – «Старухи», 1915) указывают на праздничный способ ношения понёвы – «кульком», когда приподнимали спереди или слегка сбоку и подтыкали за «гашник»-пояс конопляную синюю вставку-«прошву» у «глухой» понёвы, чтобы было видно тканый или вышитый узор выглядывающей внизу нарядной рубахи (в противоположность будничному ношению понёвы со всеми опущенными полотнищами).

Термин «прошва» (в значении «прошитая вставка») безотносительно к понёве упомянут в строках « Тонкой прошвой кровь отмежевала // На снегу дремучее лицо» (I, 108 – «Лисица», 1915).

Также неслучайно нарядил Есенин именно бабок в понёвы, поскольку за этим видом женской одежды в народе строго соблюдалась возрастная функция. Впервые понёву надевали на достигшую совершеннолетия девушку при первых признаках физиологического созревания (в Рязанском р-не и некоторых других районах бытовал ритуал первого надевания понёвы) или перед поездкой к венцу во время свадебного обряда. [1446]

Н. И. Лебедева и Г. С. Маслова констатируют: «Обряды, сопровождавшие первое надевание понёвы… были связаны с совершеннолетием девушки, что являлось отголоском древнего возрастного деления общества». [1447] Не вышедшие замуж женщины считались «старыми девами», «вековухами», «засиделками» и, подобно девушкам, не могли носить поневы. Относительно возраста девушек и, соответственно, их права ношения понёвы в Рязанском р-не существовало разделение на «беспонёвниц» и «понёвниц»: «17 лет – беспанёвницы, 20 лет – надо панёву. // Родители подруг подговорять, дадуть панёву. Ужинають, подруги приходять, сами уж в панёвах. Раз – на неё панёву. Сверху швыряють, наутро надо уж в панёве идти». [1448]