Чтение онлайн

Фарисеев с их книжной моралью они уже терпеть не могут. А мы для них уж и вовсе

другой мир. А все, что римлянам понять не дано, они ненавидят и стремятся

уничтожить. Но пока ессеев мало и пока они только в Кумране, Пилату лень и

пальцем пошевелить. Но мы-то с тобой вышли к людям, твоя способность убеждать

явно оставляет многих неравнодушными к Царствию небесному.

– Так разве не это и нужно нам с тобой?!

– Да, разумеется.
– Юда опять закашлялся.
– Только оборачивается это обычно

как-то странно. Не нравятся мне все эти припадочные, которые провозглашают

тебя… мессией, сыном Божиим. Как бы не пришло кое-кому в голову проверить -

бессмертен ли сын еврейского бога. И мне очень не хочется, Ешуа, чтобы ты стал

объектом такой проверки.
– Кашель помешал Юде продолжить.

– Да уж!
– Ешуа встал и подошел к небольшой расщелине в стене, откуда

сочилась тоненькая струйка воды, едва заметно поблескивающая в неверном свете

луны. Он поднял с пола маленькую глиняную миску и наполнил ее. Затем протянул

Юде, зашедшемуся в мучительном кашле.
– Может, тебе, друг мой, лучше все-таки

вернуться к ессеям или вообще домой, к отцу. У отца твоего, по-моему, много коз

и сколько хочешь земли. Трудись, обзаведись женой, детьми и забудь обо всем, может, повезет - проживешь свою жизнь не хуже других.

Юда выпил всю воду, и ему стало чуть лучше. Он с благодарностью вернул

пустую миску Ешуа и устало проговорил:

– Тебе не надоело по десять раз на дню предлагать мне тебя бросить? Или ты и

впрямь забываешь, что цель у нас одна? Не спорю, я не всегда верю в

правильность твоего пути и боюсь той неизвестности, что ждет нас впереди, но…

ничего другого по сей день предложить не могу. Так что терпи мои сомнения, Ешуа, ибо разум на то и дан человеку, чтобы сомневаться. Или тебе чужды

сомнения?

– Извини, Юда. Не сердись на меня. Конечно, хоть и гоню я от себя сомнения в

правильности и праведности своего пути, разум мой тоже терзается и не может

найти покоя и мира, даже с самим собой. Искажу тебе правду: порой и меня

охватывают страх и смятение - а есть ли Бог и что есть душа? А вдруг их нет, и

в конце жизни нас ждет ничто, пустота…

Юда молча смотрел на звездное небо и на месяц, поднимающийся все выше над

свинцовой гладью соленого озера. Ешуа продолжал: - Доказать, увы, здесь нельзя ничего. Вот ты, например, веришь в бессмертие

души и двойственность бытия, в единство духа и праха, в чудеса всевозможные…

– Не всевозможные, - с некоторым раздражением промолвил Юда.
– Как и ты, надеюсь. Из всех песков и камней, что вокруг, не сотворить и ничтожной капли

воды, что я выпил сейчас, в такое чудо я не верю, но разве не чудо то, что

всего одна капля горячей влаги, исторгнутая из чресел отца моего в чрево моей

матери тридцать лет назад, составляет сущность того, кто сейчас бредет вместе с

тобой, Ешуа, по пыльным дорогам, спорит с тобой, пьет эту теплую горькую воду и

страдает от жары и духоты в этой проклятой пустыне! Разве в ней, в той капле, заключались уже все мысли о причине бытия, о тайне разума?! Их ведь никогда не

было в голове у моего любимого отца, не говоря уж о… Как можно предположить, что материя в состоянии породить мысли и чувства из самой себя? Почему, ответь

мне, с нами не говорят тогда эти скалы, почему кусок сыра, который час назад

исчез в недрах твоего впалого чрева, не исторг стона о скоротечности бытия?

Ешуа засмеялся:

– Мой дорогой Юда, мы опять ничего не докажем себе, предмет подобного спора

столь серьезен, что, боюсь, навсегда останется недосягаемым для всех логических

построений, для всех философий и наук. Это дело веры. Господь оставил нам место

для веры там, куда не может проникнуть наш слабый разум, мятущийся в сомнениях

и теряющийся в догадках.

– Но почему-то человек устроен так странно, что сомнения в существовании

Бога или, по крайней мере, в том, что он всеведущ, проявляются наиболее сильно, когда предоставляется случай украсть чужого барана или прелюбодействовать с

чужой женой. И напротив - укрепляется вера, когда одолевают тяжкие болезни и

беды, когда близится прощание с этим миром.

– Не суди людей слишком строго, Юда. Это их беда, что они мало способны к

вере и удел их - суеверие. И, увы, даже избранный народ ищет порой спасения в

храмовой службе и в… нелепых чудесах, а вовсе не в следовании заповедям

Завета, которые всеми силами пытаются не столь выполнить, сколь обойти. И как

бы ни были против нашего миссионерства братья ессеи, мы должны помочь народу

Израиля постигнуть, что именно собственного греха надо бояться, ибо именно он

есть помеха будущему спасению. И мы должны сказать всем, а не только ищущим

истины в ессейском Кумране, что наслаждение и благополучие, добытые любым

неправедным путем, не есть истинное наслаждение и благополучие, что нечестивое

богатство не даст покоя, а блуд - счастья, что прощение очищает душу, а

ненависть убивает ее. Не все ли равно, Юда, кем считают нас люди сегодня и

будут ли они помнить о нас завтра?!

Меня не сильно волнует, какие сплетни и слухи распускаются обо мне, и я не

верю ни в то, что это может принести вред всему делу, ни в то, что моей душе

придется держать за это ответ на суде у Всевышнего после смерти. Ты уснул, Юда?

Ты не слушаешь меня?

– Нет, нет! Я просто закрыл глаза - так лучше думается… Я не могу забыть, Ешуа, печальных слов, сказанных раби Яхьелем, когда ты упрекнул его в

закрытости ессейской общины.

– Да, помнится, он предрекал мучения моей плоти и томление моему духу, -

Ешуа невесело рассмеялся.
– Да минует меня чаша сия.