Чтение онлайн

– Миру никто не нужен и ничто не нужно, миллионы и миллиарды глаз

человеческих ничего не прибавят к его безмерному совершенству. А мои глаза

стары уже хотя бы потому, что они слишком устали смотреть на человечество, им

противно, больно и страшно взирать на него, да.

– Ты не обманешь меня, дядя Ицхак! Я слишком хорошо знаю тебя и твою

доброту, слава о которой еще в дни детства моего вышла за пределы Иудеи. Не

пытайся убедить меня, будто ты ненавидишь человечество!

Старик махнул рукой:

– Добрый неизбежно должен возненавидеть человечество, толпу. Истинная

доброта, мой Юда, в том, чтобы любить человека, искать и находить светлое в

самой заблудшей душе, а толпа убивает это лучшее, да. У миллиона людей нет даже

малой толики того хорошего, что есть в душе у одного, пусть даже самого

ничтожного и скверного из этого миллиона. Добрый должен и ненавидеть

человечество, и презирать его, да.
– Внезапно старик перебил сам себя: - Да что

ж это мы, Юда, видимся впервые за десять лет и с первых же слов пытаемся

спорить и за великими проблемами не видим друг друга, не видим счастья нашей

встречи, ай-я-яй! Руфь! Милая девушка! Руфь!

– Да, раби, господин мой!
– легкая, как ветерок, девушка вновь вбежала в

комнату.

– Будь любезна, принеси кувшин вина, принеси хлеба, сладостей и вообще всe, что найдeтся в доме! Мой племянник Юда устал и голоден с дороги.

– Принесу мигом, господин!
– крикнула Руфь и исчезла, словно упорхнула.

– Так расскажи, Юда, как ты живешь, давно ли был дома, здорова ли Рахиль, твоя мать, моя любимая сестра?
– раби Ицхак повел Юду к столу.
– Рассказывай и

извини старика, если во время рассказа твоего он не сможет сдержать слез

радости оттого, что видит тебя.

Юда с восторженной улыбкой засмотрелся на девушку, которая уже вбежала

обратно с большим подносом, полным еды и питья. Затем он, словно собравшись с

мыслями, ответил старику:

– Все хорошо, раби, все хорошо. Но, дядя, дорогой, не надо, ради бога, лукавить со мной, ты ведь совсем не умеешь этого! Я, конечно, знаю, что не

сменилось и трех лун с того дня, как твой ослик вывез тебя за ворота дома моей

матери, я видел ее и отца моего в полном здравии всего через неделю после тебя, а за это время мало, что изменилось у них. Зато каждый странник, которого мы с

моим другом Ешуа встречали за последний год на наших бесконечных пыльных

дорогах, передавал нам, что Юду Искариота, сына прекрасной Рахили, ждет к себе

дядя его Ицхак. Верно, все-таки не о матери моей Рахили и не о козах и баранах

почтенного отца моего хочешь ты говорить со мной? Разве я не прав?

– Прав, прав, конечно, прав. Что за время такое, что за жизнь такая?

Племянник и дядя встречаются впервые за десять лет, в последний, может, раз

встречаются, и нет у них мирной семейной беседы. Что за жизнь такая, Юда?
–

помолчав минуту, старик продолжал: - Знаешь, Юда, если бы без малого тридцать

лет назад, держа тебя на руках, я знал, что держу на руках Господнего апостола, руки мои могли бы задрожать от волнения, и я мог бы уронить тебя. Знаешь, и еще

я думаю: хорошо, что этого не знал в то время и ваш резник, увы, не помню имени

этого достойного человека, от его волнения тоже могли бы быть неприятности! Да!

– Никогда не догадывался, дядя, что ты способен так ехидничать!
– к

собственному удивлению Юда выдавил из себя какой-то дурацкий неестественный

смешок.

– Хорошо, что ты ещe хоть так смеeшься, Юда!. Признаться честно, мне сейчас

настолько не до смеха, Юда, что трудно даже представить! И я не смеюсь даже, когда моя милая Руфь вдруг начинает уверять меня, что я не такой уж седой и

даже не совсем лысый! Да!

– Вряд ли я ошибусь, если предположу, что столь невеселое настроение

премудрого раби Ицхака вызвано его возлюбленным племянником.
– Юда отвернулся к

окну и уставился на стоящую возле дома смоковницу.

– К сожалению, ты прав, мой мальчик. Ты и твой друг Ешуа повинны в том, что

я превратился в брюзжащего слезливого старика, каким никогда раньше не был. Это

невыносимо - уже года три, как я каждый день жду несчастья, каждый день, да.

– И что за несчастье ты ожидаешь?
– Юда, не отрываясь, смотрел на смоковницу.

Раби Ицхак обнял его за плечи:

– Это очень серьезный разговор, Юда. И дело зашло столь далеко, что мне, вероятно, придется просить великой чести встретиться и говорить не только с

тобою, но и с Богом твоим Иисусом из Назарета, ибо ты хоть и племянник мне, но

лишь апостол его. Конечно, я понимаю, что чести этой…

– О чем ты говоришь, раби!? Ты же прекрасно знаешь цену слухам. Ешуа

смиренно просит тебя о встрече, твое мнение для него…

– Когда? Время не терпит, - перебил племянника старик.

– Сейчас, если позволишь. Друг мой Ешуа ждет у ворот дома твоего.

– Так проведи его сюда. Что же ты не сказал раньше? Зачем человека…

прости, но сына Господня тем более, держать у входа в дом, да еще под открытым

небом? Мне как хозяину просто неудобно, Юда. Ступай, позови его скорее.

Юда спешно вышел из комнаты, а Ицхак в раздумье взял в руки отложенную им

ранее дощечку с рисунком. Через минуту вновь появился Юда. Впереди себя он

втолкнул в комнату Ешуа. Ицхак молча двинулся навстречу, пристально вглядываясь

в изможденное лицо Ешуа. Тот низко склонил голову.

– Здравствуй, Ешуа! Воистину, Барух ата адонай элогейну! Как величать-то

тебя прикажешь - сыном Господним или просто по-домашнему - царем Иудейским?

– Меня зовут Ешуа, я родом из Назарета, и сын я человеческий, раби Ицхак.

– А я-то слышал, что твои ученики почитают тебя Божьим сыном, Ешуа!