Чтение онлайн

Наступила продолжительная неловкая пауза. Переждав ее и поняв, что ни Юда, ни Ешуа не станут возражать ему, Ицхак продолжил: - Впрочем, все дети человеческие также и Божьи дети, да, даже скверные дети, неблагодарные, злые и глупые безмерно, все равно Божьи твари! Да! Будет ли мне

позволено предложить тебе сесть, Ешуа?

– Ты же хозяин этого дома, раби Ицхак, - пожал плечами Ешуа, - что же ты

спрашиваешь? Только не надо, уважаемый раби Ицхак, говорить мне, что здесь нет

ничего твоего, что все в этом доме, как и вообще в мире, принадлежит Богу, и мы

все лишь гости во храме его. Я с детства слышал о твоей мудрости, я готов с

благоговением внимать каждому твоему слову, но сегодня я просил принять меня не

для того, чтобы набраться великой премудрости твоей, раби Ицхак, к тому же

сомневаюсь, чтобы моя голова смогла вместить такую ношу. Сегодня я пришел

просить у тебя прстого и прямого совета, совета о том, как быть мне в тех

обстоятельствах, которые, надеюсь, известны тебе, раби, не хуже, а может, и

намного лучше, чем мне самому. Разумеется, ты можешь спросить меня: “А что же

раньше, перед тем как взвалить на себя эту немыслимую и странную пророческую

ношу, что же раньше не пришел ты ко мне спросить моего совета?” А я знал тогда

твой ответ, раби, знал, что ты не одобришь моей… нашей затеи, знал, но хотел

сделать по-своему. Теперь все зашло очень далеко. Я не знаю - продолжать или

остановиться? Я не вижу, куда я иду и куда веду учеников своих и друга своего.

Я не знаю даже, идем ли мы вообще куда-нибудь. И именно теперь я молю тебя о

совете, раби. Если я не ослышался, ты предложил мне сесть, раби, и с позволения

твоего я сяду, ноги уже совсем не держат меня.

Он тяжело опустился на низкий табурет возле самого входа.

Ицхак вздохнул:

– Иди Ешуа, ближе к столу. Садись вместе с Юдой напротив меня, старика, мне

лучше будет и видно, и слышно вас. А может нам и легче будет понять друг друга, если ближе будут наши глаза! Да! Влюбом случае, Ешуа, судьбе твоей можно

позавидовать уже потому только, что у тебя есть настоящий друг, я видел, каким

голодным пришел ко мне Юда, но до твоего прихода он не взял в рот даже крошки.

Так что я прошу тебя, Бог ты или человек (при этих словах лицо Ешуа болезненно

передернулось), поскорее приступай к еде. Восприми это, пожалуйста, не только

как просьбу хозяина этого дома, но и как дяди Юды. Боюсь, если мы с тобой

продолжим наш диалог, вы с моим племянником можете умереть с голоду! Принеси

нам еще одну чашу, Руфь!
– крикнул он громко.
– У нас стало одним гостем больше.

– Я слышала, раби!
– отозвалась Руфь и тут же вбежала с чашей, поставила ее

на стол и, озарив всех улыбкой, вышла.

Юда и Ешуа жадно набросились на еду, едва раби Ицхак прочел молитвы на вино

и хлеб. Внезапно Юда обратил внимание на доску с рисунком, лежащую на кресле у

окна.

– Откуда у тебя это взялось, раби Ицхак?

– Что взялось? А… Это я рисую…

Юда подавился недожеванным куском:

– Рисующий человеческое лицо рави?!

– Я уже давно бросил кого либо учить, ты же знаешь…

– Конечно, знаю, что ты уже много лет сидишь затворником в своем доме, но

какая разница? Это же лик человека! Или евреям не запрещено изображать живое?..

– Да? Во-первых, сказано лишь “не сотвори себе кумира”, а я не Юпитера или

Венеру себе намалевал. А во-вторых… Твой друг снял этот запрет, и я с ним

полностью согласен. Рисовать красками на доске весьма занимательно, как, впрочем, и ваять скульптуру. Но рисовать намного проще в моем возрасте и в моих

стесненных обстоятельствах, да.

– Я снял запрет? Признаться, почтеннейший раби Ицхак, я не понимаю, о чем ты

говоришь, - удивился Ешуа.
– Мне, конечно, и в голову бы не пришло поддерживать

этот нелепый запрет на рисование портретов, но… - не имея, что сказать

дальше, он развeл руками.

Юда, смеясь, тоже не преминул встрять:

– Этот вопрос, дядя Ицхак, так мало волновал тех нищих и обездоленных, с

которыми мы встречались все эти годы, что…

– Какая плохая память у вас, молодые люди, какая плохая память! Неужели вы

не помните трех пустынников, которых встретили чуть больше года назад в Галилее

и за полчаса сумели убедить этих бедных язычников, что нет на свете другого

Бога, кроме Всевышнего и сына его Иисуса Христа, неужели не помните?

– Конечно, помним, - возразил Юда.
– Один из них действительно хотел списать

лицо Ешуа на шелковую ткань, чтобы донести его лик до своих соплеменников.

– Но я попросил их не делать этого, - подхватил Ешуа, - и, разумеется, вовсе

не потому, что это запрещает закон. Мы с Юдой тогда ни на минуту не могли

остановиться - боялись преследования после очередного скандала с торговцами во

дворе храма и очень спешили.

– И мы предложили пустыннику, - продолжил Юда, - приложить этот шелковый

платок к лицу Ешуа. Все равно смертный, сказали мы, не сможет передать в

рисунке бесконечную сущность не только возлюбленного сына Господня, но и самой

паршивой овцы из людского стада Его! Зато ткань, прикоснувшаяся к лицу Ешуа, возьмет в себя мельчайшие частицы кожи его, впитает капли пота его, и след этот

незримый пребудет на ткани, даже когда века превратят ее в прах. Так что здесь, мой раби, ты, наверное, все же ошибся.

Старик покачал головой:

– Не ошибся, Юда, не ошибся, Ешуа, не ошибся, нет! Возвращаясь недавно от

сестры своей Рахили, матери племянника моего Юды, встретил я этих трех

пустынников, и показали они мне лик нерукотворный.

Юда и Ешуа в недоумении глядели на старика. Тот отпил вина из серебряного

кубка и говорил дальше:

– На большом шелковом платке скверными красками было нарисовано лицо твое, Ешуа, скверно нарисовано - любой грек хохотал бы над такой мазней, я уж не