Чтение онлайн

— Сын мой! Благословление просто так не дается. Приходите вначале к Нему.

Обернулся, поглядел на храм.

— Я, скромный отец Юрбен, всегда рад вас выслушать.

Повел могучими плечами, покосился на мэра.

— А что вы так смотрите? — буркнул тот. — Наша партия всегда выступала за свободу совести. Между прочим, я хочу парню о городе рассказать. Вы бы, кюре, не злобствовали, а пошли бы с нами. Там многие документы на латыни, помогли бы.

Отец Юрбен мягко улыбнулся.

— Разве могу я, грешный, мешать коммунистической пропаганде?

Максимилиан Барбарен вобрал в грудь побольше воздуха, но священник поднял вверх ладонь.

— Сдаюсь на милость пролетариата, не тратьте сил. Смею ли я поинтересоваться, где вы решили поселить нашего гостя? Если, конечно, не отправите его в камеру.

— Вас бы туда! — мечтательно вздохнул мэр. — Мсье Грант сейчас у Мюффа, у них дом большой... А что?

Отец Юрбен взглянул очень серьезно.

— Хорошо бы поселить молодого человека ближе к центру. Здесь есть люди, которые его с радостью примут и не откажутся от малой лепты. Если, конечно, наш уважаемый гость не против заплатить. Немного, совсем немного.

— Да в чем дело? — поразился Крис. — Конечно же заплачу.

Мэр отчего-то поморщился.

— Это рядом, Кретьен, за собором. Целый этаж, комнат хватит. Хозяйка — человек очень хороший. Если скажут, что блаженная, не верьте. Ложь!

— Отчего же вы не восстановите ее на работе? — ударил голосом кюре.

Максимилиан Барбарен хрустнул кулаками:

— Потому что директор школы — такой же реакционер, как и вы! Дать ему волю — на костре людей жечь будет... Идемте, Кретьен, меня от ладана уже тошнит.

Повернулся резко, махнул ручищей. Кейдж поглядел на священника.

— Жду, — напомнил тот. — И будьте снисходительны, сын мой. Не судите древо по шуму ветвей, но судите по плодам.

Ничем не прославился город Авалан, если верить трудам ученых мужей. Даже городом, с гербом и золотым ключом, так и не стал. Испокон веков жили в этих местах пастухи, а при «короле-солнце» поселились на вершине холма несколько сот обращенных гугенотов, покинувших родные края волею монарха. Вырос собор, разметили несколько улиц, но дальше дело не пошло. Так и жил Авалан, не город, но и не деревня. По праздникам его обитатели угощали друг друга и редких гостей местными блюдами: мясным рулетом с черносливом, картофелем-трюффадом, ароматными сырами и пирогами с черникой. Если же и был Авалан известен, то лишь благодаря своим коровам, красно-рыжим, ростом с древних туров, с белыми раскидистыми рогами[40]. А еще — аметисту, что добывали у подножия окрестных гор. При Людовике Возлюбленном пожаловал сюда сеньор, выстроил замок, взяв копальни под свою твердую руку. Но аметист ушел в глубь земли, сеньор же плохо ли, хорошо, но дожил до Революционного трибунала и гильотины. Замок опустел, при Бонапарте половину парней забрали в конскрипты, вернулся же едва ли каждый четвертый. И потекла жизнь по-старому — до самой Великой войны, после которой Авалан вновь обезлюдел. AD 1935 коммунисты создали Комитет бдительности и дали бой «Огненным крестам». Сгорело два дома, трех убитых похоронили на местном кладбище.

А более в Авалане не случилось ничего.

Вначале напевал совсем тихо, мурлыкал. Но когда последние дома остались позади, оглянулся и затянул вполголоса:

О, Дикси-страна! Утром, в мороз, Я здесь родился, и здесь я рос! Оглянись, оглянись, оглянись! Наша Дикси!

Конечно, и граппа виновата. Гражданин мэр, несмотря на грозные инвективы супруги («Ты чего парня спаиваешь, Макс? А вы, Кретьен, еще кусочек индейки возьмите!»), все подливал и подливал. Малыми каплями («Ну, не ребенок же он, в самом деле, Констанс?»), на самое донышко глиняной рюмки, зато с регулярностью медного часового маятника.

Люблю я Дикси, мою страну. Здесь я останусь, и здесь умру! Оглянись, оглянись, оглянись! Наша Дикси!

Кристофер Жан Грант не слишком возражал, потому что вдруг понял, что снова очутился на Юге. Страна другая, и полушарие иное, но Юг остается Югом, благословенным краем сильных и честных людей, не ломающихся даже после самых страшных поражений. Теплый, вечерний воздух стал сладким, дохнув полузабытым счастьем вечного палеолита — красных степей родного Сен-Пьера. Он, конечно, не дома, но где-то совсем рядом, у своих, таких же упрямых, загорелых и не умеющих лгать. Сел на мотоцикл, да приехал.

Здесь солнце пылает, здесь хлопок растет, Здесь старая доблесть еще живет! На юге, на юге, на юге, в Дикси!

А когда допел, врезал от всей души каблуком по пыльной земле, вдохнул поглубже, и...

И куда это его занесло?

...Тропинка, слева и справа вроде как сосны, только странные очень, над головой — темнеющее вечернее небо, впереди... Кейдж снял очки, протер получше. А ничего впереди, разве что небольшой подъемчик и... скала? Если да, то странная, как и сосны.

Заблудиться конечно же мудрено, даже после граппы («Ну, за прессу! Но только за прогрессивную!»). Приехал он с северо-востока, из Лавалетта, а сейчас, как истинный дикси, тропил путь строго на юг. Максимилиан Барбарен пытался развернуть гостя в иную сторону, но Крис решил не тратить времени даром и прогуляться. Город он уже, считай, повидал, а что за ним? Ясное дело, приключения! В ушах шумит, и в мыслях — полный джаз, однако ноги ступают твердо, значит — вперед, репортер Грант! А вдруг прямо за этим подъемом...

Да ведь это не скала! Башня? Башня!..

— Oh, yeah!

Взбежал, придерживая фотокамеру на боку. Выдохнув, повернулся налево, к старой, покрытой трещинами кладке, и наверх поглядел. Башня внушала. Не Эмпайр-стейт-билдинг, но этажей пять будет. Крис, прикинув, много ли кадров осталось, прищурился на уходящее солнце. Выдержка тридцать, диафрагма восемь...

— Ай-й!..

Кейджу бы удивиться (кто сказал «Ай-й!..»?), но удивляться он решил после, а пока бросился сквозь высокую траву прямо к большой трещине в каменном панцире. Девушка не падала, спускалась, ловко цепляясь за неровно отесанные глыбы, но что-то пошло не так: рука ли сорвалась, нога ли соскользнула...

— Держитесь, мисс!

Иное хотел сказать. Не «держитесь», а «удержу», но и того не смог. Ростом невелик, телом легок, а потому в траву упали оба. Все что сумел — в последний миг развернуться спиной. Теплая земля обратилась гранитом, толкнула в затылок.

Ай-й-ай!..

— Веревку срезали, — сообщила девушка. — Там была веревка, чтобы на самый верх подняться. Я попыталась без нее...

Какая именно девушка, понять мудрено. Очки улетели неведомо куда, перед глазами же крутилось неведомо что, приправленное яркими искрами. Но почудилось, будто знакомая, по крайней мере, голосом.

— Ты, конечно, молодец, но я падать умею. С детства привыкла, без хорошего синяка домой не приходила...

Кейдж внимал молча, ожидая, когда прозреет. Искры исчезли, но сумрак лишь сгустился. Или это вечер наступил?

— А в результате мы оказались in flagrante, причем по полной, хоть под венец иди.

И вновь не поспоришь: он, неудачливый спаситель, лежит на земле, девушка же — отнюдь не на земле. И не так это, если подумать, плохо, даже если и под венец.

— Грамерси, храбрый парень!