Чтение онлайн

– Тебе какую? – табло в гипермаркетовском кафе подсвечивает названия пицц и перечисление ингредиентов. Рита, читая, облизывает губы, а Ольга исподтишка наблюдает за ней.

– Не смущай меня, – розовеет первая под этим внимательным и несерьезным взглядом.

– И лишить себя такого удовольствия? – шепчет на ушко вторая, нисколько не думая что-либо менять.

Рита понимает ответ по-своему, удивленно поднимает бровки:

– Ты…. – поворачивается и краснеет окончательно. – Со мной флиртуешь?

«Девятнадцатый век. Тургеневская девушка», – изо всех сил сдерживается не рассмеяться Ольга. Ей приятна эта Ритина искренняя, «детская» непосредственность, но так забавна.

– Не пали нас, – подыгрывая, доверительно шепчет она подруге.

– Выбрали? – неожиданно вступает в разговор третья сила в лице работницы пиццерии.

– Знаешь, я никогда и никому не рассказывала, – задумчиво отвечает Рита на размытый Ольгин вопрос «о себе». – И не потому, что скрытная. Просто…. «некому?» – спрашивает сама себя.

Оля сидит напротив за крошечным столиком, едва вмещающем одну на двоих пиццу и два высоких бумажных стакана с трубочками.

– Твоя мама виновата. Зачем она так интересно рассказывала про «богемно-цыганский» образ жизни и трех натурщиц? – лукаво озвучивает истину.

– Мама очень не любит говорить о прошлом, – чуть склоняет голову Рита. – Сегодня ты застала уникальный момент.

Помимо нежности, близость неожиданно принесла еще один жизненный аспект – беременность. Конечно, и Диана и Кеша знали, откуда берутся дети, но наивно считали, что это как смерть – бывает не с ними.

– Мой папа родился в Москве, – рассказывая, Рита постепенно раскрепощается, и обе начинают «проваливаться» в историю, осознанную по редким семейным фоткам и скупым родительским фразам. – Его предки кровь и прах этого города. Не смейся, они еще Рюриков помнят, наверное. А у маминых предков темная и запутанная история с какими-то бессарабско-греческими контрабандистами, пленными немцами, покорением целины и побегом после из союзной республики на историческую родину.

– Ого! – смеется Ольга. – Богатое наследство! Прости, но родители твоего отца, по моему, просто скучные снобы.

– Его мать, – оскал Риты на миг становится хищным. – Жуткая тетка!

Ольга удивленно вскидывает брови – такая откровенная ненависть не вяжется в ее восприятии с нежной и мягкой Ритой.

– Потомственный педагог очень хотела сына гения от представителя династии художников, – пересказывает Рита фразу, брошенную однажды собственной мамой. – Сын действительно оказался гением, только вообще в математике, а не в музыке, как мать, и не в живописи, как отец. Но это, наверное, не самая суть.

– Их дочь теперь гениальный фотограф, – улыбается Ольга. Рита (о, чудо!), не краснеет, а словно едва пробует взглядом на вкус новые для себя отношения, «игру?»

– Первое, ясное, что я помню – это паруса и облака, и я напряженно пытаюсь разобраться, что же из них паруса, а что облака, – отвечает, в свою очередь, Ольга. – Моя незабвенная тетушка была до сумасшествия влюблена в Ленинград. Боюсь, я даже сейчас не смогу осознать, что именно он для нее значил. Только примерно представить – он и она единое, живое целое. Где жизнь рождается именно в сочетании сознания человека и физически существующих зданий, каналов, мостов. Прости за пафос, сегодня тянет что-то, – они улыбаются. Не смеются, проникают друг в друга собственными видениями данного утра, вчерашнего страстного помешательства. За их спинами питерское туманное небо перевоплощается в московский дождь двадцативосьмилетней давности, где взрослые решают свои взрослые проблемы, а их маленькие дети видят паруса в облаках.

– Как ты поняла, что тебе… нравятся… девушки? – Рита стеснялась, но не спросить не могла. – Прости, глупый вопрос. Наверное. Но он очень… Все еще очень для меня.

– Не отвечен? – Ольга смотрит в ее глаза и удивляется сама себе – «детский сад!» – А как ты поняла, что хочешь меня?

– У тебя есть дочь? – перескакивает в текущее время Ольга. – Ты… как-то сказала, – она затрудняется вспомнить фразу.

– Да, – подтверждает Рита с невероятной теплой нежностью в улыбке. – Сонечка. Ей уже пять.

Ольга согласно кивает, а потом удивляется:

– Надо же!

– Что? – удивляется отражением Рита. Ольга пожимает плечами.

– Не знаю. Так звали мою тетю, – отводит глаза в реальность местного времени. Спрашивать об отце девочки ей не хочется. – Поехали?

Когда вчерашние дети лишились невинности – стало страшно. За себя, за родных, за уходящее детство и то, что назад, как ни плач, пути нет.

В хибарке за высоким забором – потайном месте троих, остались двое, и те разошлись по углам. Скрывая слезы, Джамала дрожала в зябком, стареньком покрывале, принесенном сюда когда-то ее подругой-одноклассницей. Мишка стоял к ней спиной и смотрел в серое небо, предвещающее июньский рассвет, на ходу застегивая непослушные пуговицы рубашки.

– Я тебе позвоню, – отвечает Джамале, боясь взглянуть открыто и прямо, он смотрит на нее «в целом», как на пейзаж или картину с размытым сюжетом. Поднимает с пола пиджак, ее выпускное платье. – Пойдем, твои обыскались, наверно…

Он довел в то утро Джамалу до школы и отправился спать с призрачной надеждой на то, что проснется в другом мире, где ничего не случилось. Где дурочка Джамала прошла мимо и не повелась на его сахарную брехню. Где они с Кампински выпили свое законное шампанское в процессе выпускного вечера, наорали друг на друга и помирились. Навсегда остались друзьями. Где он проводил девчонок к утренней электричке, помогая сбегать глупышкам от Джамалкиных родителей…

Во дворе стояла машина отца, покрытая росой. Тишь и какая-то странная обреченность, безнадега томила душу. Мишка сорвался к Ольге. Она друг, она поймет! Еще можно, наверное…

Хмурый Федор Игнатьевич заходил в ворота своего дома, когда его остановила Джамала одним единственным насущным вопросом. Мишка подглядывал из-за угла.

– Уехала она, – сердито ответил старик девушке в потрепанном розовом платье. – Ночным, Ленинградским. Навсегда….

От чувства вины Мишка скрылся в армии. Жесткая, размеренная уставом и понятиями действительность стряхнула с жизненных основ все лишнее и наносное. Домой он вернулся свободным от химеры, зовущейся совестью. Свободным и изголодавшимся по девичьему вниманию.

По разработанному задолго до его рождения родительскому плану, поступил в местный политехнический институт, дабы закончить его и примкнуть к строительной компании отца

«Ну, не собственной, конечно….» – размывчато иногда дополнял он, соблазняя очередную потенциальную невесту.