Чтение онлайн

Я думал об этом весь день: я целуюсь с Данте звёздной ночью в пустыне. Это было так, как будто кто-то зажёг меня, как петарду, и я чувствовал, что вот-вот взорвусь и осветлю всё небо пустыни. Как мои собственные слова могут спасти меня? Я бы хотел, чтобы моя тётя Офелия была сейчас со мной. Но её здесь нет. Зато я, Ари, он здесь. Я думаю, что начну так: Дорогой Данте. Собираюсь притвориться, что разговариваю с ним. Хотя на самом деле я делаю то, что делаю всегда… Да, разговариваю сам с собой. Разговаривать с собой — это единственное, в чём я хорош. Так что я просто притворюсь, что разговариваю с Данте, и заставлю себя поверить, что разговариваю с кем-то, с кем стоит поговорить.

Мама говорит, что я должен научиться любить себя. Это странная мысль. Любить себя кажется действительно странной целью. Но, черт возьми, что я знаю?

В прошлом году мистер Блокер сказал, что мы можем найти себя в нашем собственном творчестве. Всё, о чём я мог думать, было: похоже, это хорошее место, чтобы заблудиться. Да, полагаю, что могу заблудиться сто, тысячу раз, прежде чем узнаю, кто я и куда иду.

Но если я буду носить имя Данте с собой, он станет факелом, освещающим мой путь во тьме, которой является Аристотель Мендоса.

Дорогой Данте,

Мне не нравится, когда ты злишься на меня. Это заставляет меня чувствовать себя плохо. Я не знаю, что ещё сказать по этому поводу. Мне нужно ещё немного подумать об этом. То, что ты злишься — это не часть того, что я о тебе думал. Но ты не должен соответствовать моему определению тебя. Не хочу, чтобы ты жил в тюрьме моих мыслей. Я — единственный, кто должен там жить.

Проблема вот в чём: я все время думаю о тебе, о том, каково это — смотреть, как ты стоишь передо мной, раздеваешься и говоришь: — Это я. И я бы снял с себя одежду и сказал: это я.

И мы бы соприкоснулись. Мне кажется, что я никогда ни к кому и ни к чему не прикасался, как будто я никогда по-настоящему не знал, что такое прикосновение. Пока не почувствовал бы твои руки на своей коже.

Я продолжаю представлять, как мой палец снова и снова проводит по твоим губам.

Я стараюсь не думать об этих вещах. Не хочу о них думать.

Но эти мысли кажутся мне невероятно прекрасными. И я спрашиваю себя, почему весь мир считает, что они — мои мысли — такие уродливые. Знаю, что у тебя нет ответов на мои вопросы. Но я думаю, что ты тоже их задаёшь.

Я просто продолжаю представлять тебя в больничной палате, твою улыбку, почти скрытую синяками, которые оставили на тебе эти парни. Они думали, что ты просто животное, которое можно пнуть или даже убить. Но я думаю, что это были они — они были животными.

Когда мы все станем людьми, Данте?

НОЖКА И Я ОТПРАВИЛИСЬ НА пробежку. Я любил утро и воздух пустыни, и мне казалось, что Ножка и я были единственными живыми существами в мире.

Я никогда не знал, как далеко убежал. Я просто бежал. Я не увлекался измерением вещей. Просто бежал и прислушивался к дыханию и ритмам тела, точно так же, как Данте прислушивался к своему телу в воде.

Я всегда пробегал мимо дома Данте.

Он сидел на ступеньках своего дома, босиком, в потрёпанной футболке, которая была такой поношенной, что сквозь неё можно было видеть, и в его глазах все ещё был сон. Он помахал рукой. Я остановился, отвязал Ножку, которая подбежала к Данте и лизнула его в лицо. Я никогда не позволял Ножке лизать моё лицо, но Данте был всецело за то, чтобы получать от неё поцелуи.

Я наблюдал за ними. Мне нравилось наблюдать за ними. А потом я услышал голос Данте.

— Нравится наблюдать, да?

— Думаю, да, — сказал я. — Может быть, я похож на своего отца.

Я поднялся по ступенькам и сел рядом с ним. Они с Ножкой были заняты любовью друг к другу. Мне хотелось положить голову ему на плечо, но я этого не сделал. Я был слишком потным, и от меня плохо пахло.

— Хочешь пойти сегодня куда-нибудь?

— Конечно, — сказал я. — Мы могли бы долго кататься на грузовике, знаешь, перед началом занятий.

— Школа. Тьфу.

— Я думал, тебе нравится школа.

— Я знаю всё, чему когда-либо научусь в старшей школе.

Это заставило меня рассмеяться.

— Значит, больше нечему учиться?

— Ну, не целый год. Мы должны пойти прямо в колледж и жить вместе.

— Это и есть план?

— Конечно, таков план.

— Что, если мы убьем друг друга — как соседи по комнате?

— Мы не будем убивать друг друга. И мы будем больше, чем просто соседями по комнате.

— Понимаю, — сказал я. Мне не хотелось заводить этот разговор. — Я иду домой, чтобы принять душ.

— Сходи один раз у меня. И я приму душ вместе с тобой.

Это заставило меня рассмеяться.

— Не уверен, что твоя мать была бы в восторге от этой идеи.

— Ну да, родители иногда мешают всему веселью.

По дороге домой я представил, как мы с Данте вместе принимаем душ.

Часть меня хотела убежать от всех сложностей, связанных с любовью к Данте. Может быть, Ари плюс Данте равнялись любви, но это также равнялось сложности. Это было равносильно игре в прятки со всем миром. Но была разница между искусством бегать и искусством убегать.

Позже в тот же день МЫ С ДАНТЕ ПОШЛИ КУПАТЬСЯ. Мы ввязались в войну брызг, и я подумал, что единственная причина, по которой мы это сделали, заключалась в том, что мы случайно коснулись друг друга. На коротком пути обратно к своему дому Данте скорчил гримасу.

— Что это было? — спросил я.

— Думал о школе. Вся эта чушь — смотреть на учителей снизу вверх, как будто ты действительно веришь, что они умнее тебя — немного раздражающе.

— Раздражающе? — я рассмеялся. — Раздражение определенно было словом Данте.

— Это смешно?

— Нет. Просто тебе нравится произносить слово — раздражающе.

— Что? Ты не знаешь этого слова?

— Дело не в этом… просто я не использую его.

— Ну, а что ты говоришь, когда тебя что-то раздражает?

— Я говорю, что это выводит меня из себя.

Внезапно на лице Данте появилось это великолепное выражение.

— Это потрясающе, — сказал он. — Это чертовски круто. — Он наклонился ко мне и подтолкнул плечом.

— Ты интересный, Данте. Ты любишь такие слова, как — бесконечный, например, — мне бесконечно скучно, и такие слова, как — лиминальный…