Чтение онлайн

— Как насчёт Ари?

— Как насчёт дорогой? — Я знал, что он просто шутит.

— О, черт возьми, нет.

— Как насчёт — mi amor [1] ?

— Лучше, но это то, что моя мама говорит моему отцу.

— Да, то же самое с моей мамой.

— Мы действительно хотим звучать как наши матери?

— О, черт возьми, нет, — сказал Данте. Мне нравилось, что он принёс столько смеха в то, что когда-то было жизнью жалкого меланхоличного мальчика, каковым я раньше был. И я хотел поцеловать его.

— Знаешь, Ари, мы облажались.

— Да, мы облажались.

— Мы никогда не будем достаточно мексиканцами. Мы никогда не будем достаточно американцами. И мы никогда не будем достаточно честными.

— Ага, — сказал я, — и ты можешь поспорить на свою задницу, что где-то в будущем мы не будем достаточно весёлыми.

— Мы облажались.

— Да, это так, — сказал я. — Геи умирают от болезни, от которой нет лекарства. И я думаю, что это заставляет большинство людей бояться нас — бояться, что мы каким-то образом передадим им болезнь. И они обнаруживают, что нас так чертовски много. Они видят, как миллионы из нас маршируют по улицам Нью-Йорка, Сан-Франциско, Лондона, Парижа и любого другого города во всём мире. И есть очень много людей, которые не возражали бы, если бы мы все просто умерли. Это серьёзное дерьмо, Данте. И ты, и я, мы облажались. Я имею в виду. Мы. Реально. Облажались.

Данте кивнул.

— Мы действительно такие, не так ли?

Мы оба сидели там и грустили. Было слишком грустно.

Но Данте вывел нас обоих из печали, когда сказал:

— Итак, если мы облажаемся, как ты думаешь, когда-нибудь мы могли бы, типа, трахнуться?

— Есть одна мысль. Мы не можем забеременеть, — я сыграл эту реплику очень небрежно. Всё, о чём я мог думать, это каково будет заниматься с ним любовью. Но я не собирался говорить ему, что схожу с ума, черт возьми. Мы были мальчишками. И все мальчики были такими, независимо от того, были ли они геями или натуралами.

— Но если бы один из нас действительно забеременел, тогда они не только позволили бы нам пожениться — они бы заставили нас пожениться.

— Это самая умная глупость, которую ты когда-либо говорил.

И, блин, как же мне хотелось поцеловать этого парня. Я очень хотел поцеловать его.

Правильно — моя любовь

— ПОЙДЕМ ПОСМОТРИМ ФИЛЬМ.

— Конечно, — сказал я. — Какой?

— Есть один фильм, Stand by Me. Я хочу его посмотреть. Говорят, что он хороший.

— О чём он? — спросил я.

— Кучка детей, которые отправляются на поиски мёртвого тела.

— Звучит забавно, — сказал я.

— Ты говоришь с сарказмом.

— Да.

— Это хорошо.

— Ты даже не видел его.

— Но я обещаю, тебе он понравится.

— А если нет?

— Я верну тебе твои деньги.

Была середина недели, поздний вечер, и в театре было не так много людей. Мы сидели в самом верхнем ряду, и рядом с нами никого не было. Там была молодая пара, похожая на студентов колледжа, и они целовались. Мне было интересно, каково это — иметь возможность целовать того, кто тебе нравится, в любое время, когда ты захочешь. На глазах у всех. Я бы никогда не узнал, на что это было бы похоже. Никогда.

Но было действительно приятно сидеть в тёмном кинотеатре рядом с Данте. Я улыбнулся, когда мы сели, потому что первое, что он сделал, это снял свои теннисные туфли. Мы разделили большую порцию попкорна. Иногда мы оба тянулись за ним, и наши руки соприкасались.

Когда я смотрел фильм, я чувствовал на себе его взгляды. Мне было интересно, что он видел, кого он выдумывал, когда смотрел на меня.

— Я хочу поцеловать тебя, — прошептал он.

— Смотри фильм, — сказал я.

Он видел, как я улыбаюсь.

А потом поцеловал меня.

В тёмном кинотеатре, где нас никто не мог видеть, мальчик поцеловал меня. Мальчик, у которого был вкус попкорна. И я поцеловал его в ответ.

КОГДА МЫ ЕХАЛИ ОБРАТНО к дому Данте, он положил ноги на приборную панель моего грузовика.

Я покачал головой.

— Знаешь что?

— Что смешного?

— Ты забыл свои теннисные туфли в кинотеатре.

— Чёрт.

— Должен ли я развернуться?

— Кого это волнует?

— Может, твою маму.

— Она никогда и не узнает.

— Хочешь поспорить?

РОДИТЕЛИ ДАНТЕ СИДЕЛИ НА крыльце, когда мы вернулись из кино. Мы с Данте поднялись по лестнице.

— Где твои туфли, Данте?

— Ты не должен был сидеть на крыльце и ждать, когда я вернусь домой. Это называется ловушка.

Мистер Кинтана покачал головой.

— Может быть, тебе стоит бросить искусство и стать адвокатом. И если ты надеешься, что я забыл то, что ты не ответил на мой вопрос, подумай ещё раз.

— Почему тебе так нравится говорить — подумай ещё раз?

Миссис Кинтана только что бросила на него именно такой взгляд.

— Я снял их в кинотеатре. И забыл их.

Мистер Кинтана не засмеялся, но я мог с уверенностью сказать, что ему хотелось сделать это.

— Мы не добились здесь никакого прогресса, не так ли, Данте?

— Папа, кто здесь определяет — прогресс?

— Я. Я же отец.

— Знаешь, когда ты становишься таким взрослым, на меня это не действует.

Миссис Кинтана не собиралась смеяться.

И тогда Данте пришлось продолжать. Он ничего не мог с собой поделать.

— Посмотри на это с другой стороны. Какой-нибудь парень найдёт их, они ему понравятся, и он заберет их домой. И у него будет новая пара теннисных туфель. Ведь, возможно, его родители не могут позволить себе купить ему новую пару обуви. Так что всё складывается хорошо.

Я действительно хотел поцеловать этого парня. Данте не знал, что он смешной. Он говорил вещи не для того, чтобы рассмешить людей. Он был слишком чертовски искренен для этого.

Отец Данте только покачал головой.

— Данте, ты действительно веришь во все, что говоришь?

— Я думаю да. Да.

— Я этого и боялся.

Мистер Кинтана и Данте продолжали играть в свои словесные шахматы, а я просто стоял там и наблюдал за ними. Я не мог не заметить, что миссис Кинтана начала выглядеть очень беременной. Ну, может быть, и не очень. Но, знаете, беременной. Такое странное слово. Возможно, должно быть более красивое слово для женщины, которая собиралась родить ребёнка. Когда они уселись, миссис Кинтана посмотрела на меня и спросила: