Чтение онлайн

Радиограмма была датирована 16 февраля. Гаевой спросил:

— Когда ты получил ее, Вовка?

Афанасьев сказал:

— Семнадцатого.

Гаевой подошел к Афанасьеву:

— Ты подумал, что «доброжелателем» могу оказаться я, потому не показал мне радиограмму?

Афанасьев не ответил.

Праздник Дня Советской Армии и Дня солнца в комнате Афанасьева и Гаевого был и праздником Афанасьева и Корниловой — их свадьбой, о которой знали лишь Гаевой, Остин, Березин, Шилков — люди, на которых можно было положиться.

— Вот почему, Александр Васильевич, — говорил Гаевой, — я был как дурной на этом вечере. Недоразумение сгладилось между нами, но то, что Вовка мог подумать обо мне… Такие обиды сразу не забываются.

Романов перечитал последнюю запись Афанасьева, сделанную в дневнике:

«Март 1958 г. Лешка лучше меня. Не знаю: будет ли у меня когда-либо друг?.. Останется ли другом Лешка?… приду к нему как тот, кем я был для него прежде. Я уверен…»

— Я думаю, Александр Васильевич, — говорил Гаевой, сидя на кровати, — «доброжелатель» — это Дудник. Он умеет бить из-за угла… Это его почерк… Я думаю, и теперь Вовку ищут не потому, что он заблудился на охоте и сам попал в какую-то беду, — его ударил из-за угла Дудник… Сейчас придут Андрей и Жора, Александр Васильевич…

Романов встал. Гаевой вынул из-под подушки горячую кастрюлю, окутанную газетами, полотенцами, поставил да стол.

— Это для нее? — спросил Романов, кивнув в сторону окна.

— Она не ела с ночи, Александр Васильевич, — сказал Гаевой. — Раиса Ефимовна не выпускает ее из больницы и к ней не впускает. Она не будет есть ничего, кроме этого, — кивнул он на кастрюльку. — На Груманте сейчас нет свежего мяса, а Вовка говорил, что ей сейчас нужно свежее мясо. Вовка последнее время кормил ее куропатками, я видел, как он готовит… Ей нельзя сейчас голодать, Александр Васильевич.

— Ты хочешь, чтоб я отнес это в больницу, Леша?

— Пожалуйста, Александр Васильевич.

Он едва стоял на ногах; глаза были красные от бессонной ночи и усталости, ноги подкашивались.

— Андрей и Жора вот-вот появятся, Александр Васильевич.

— Ладно, Леша… Когда война начиналась, мы тоже думали, что это на месяц-два — не больше… Поспи немножко, я разбужу.

— Я знаю… Проведу наряд второй смены…

— Ложись и спи.

— Спасибо, Александр Васильевич… Проведу наряд, а потом…

Поисковые партии уходили с Груманта, из ГРП, Кольсбея, возвращались; Батурин вел розыски планомерно — кругами, расходившимися от поселков. Он не замечал Романова: не посылал с поручениями, не останавливал, когда Романов уходил; лишь раз спросил:

— Остин-то где?

— Сейчас придет.

— Березин, стало быть?..

— Они вместе.

И все… Он не кричал, не шумел, коротко отдавал распоряжения, выслушивал терпеливо, лицо было серое, жилка на лбу пульсировала. Впервые после войны Романов видел, как человек на его глазах старится. Могучие плечи Батурина обвисли, на лице появились глубокие складки, не заметные ранее, густая паутинка острых морщин; в глазах жила усталость, физически ощутимая. За столом сидел, уронив голову, старик. Красным карандашом Батурин отмечал на карте районы, обследованные поисковыми партиями.

Шестаков ушел с группой шахтеров-охотников в сторону Лонгиербюена. Новые поисковые партии уходили в горы, на фиорд. Розыски продолжались.

А горы и ущелья, фиорд молчали. Даже непродолжительная поземка в Арктике — ловушка для человека, вдруг ушедшего от друзей.

— Дудник — гнида. И хитрый как лис, — сказал Остин. — Дудник должен слышать то, что я скажу… Это важно.

Он топтался в снегу возле дорожки, не знал, куда деть длинные, тяжелые руки, устало склонял голову.

— Тебе нужна очная ставка? — спросил Романов.

— Да. Это важно.

Было за полдень. Вторая смена ушла в шахту, первая возвращалась. Те, кто успел переодеться, пообедать, спешили с лыжами и без лыж к административно-бытовому комбинату, группируясь на ходу. Шахтеры разговаривали вполголоса, поглядывали по сторонам вопрошающе, угрюмо.

Потрошили тревожную тишину выхлопы кларков ДЭС.

Остин топтался в снегу, снег сухо скрипел под ногами, наползал в ботинки, — застывшие на холоде лицо, руки казались обожженными.

— Давай, — сказал Романов, — зови Дудника.

Остин сошел на дорожку. В движениях, в жестах чувствовалась тяжесть многих километров, пройденных без передышки.

Солнце стояло высоко над фиордом, против ущелья Русанова. Снег горел белым, холодным пламенем, стелющимся, ослепляющим.

…Остин заговорил, лишь Дудник сел.

— Ты приехал на остров в прошлом году? — спросил Остин. — Приехал перед поляркой, правильно?

— Правильно, — сказал Дудник.

— Ты приехал на одном пароходе с Корниловой, так?

— Твое какое собачье дело, с кем я ехал?

Разговаривали в кабинете над механическими мастерскими. Остин и Дудник сидели на стульях, разделенные столиком, Романов стоял у окна, отгороженный от них письменным столом.

— Ты, Михаил, не собачий поводырь. Даже не техник по безопасности в пожарной команде. Ты токарь, — сказал Остин. — Ты знаешь: чтоб сделать болт, нужна поковка, надо нарезать резьбу. К болту надо нарезать гайку. Если ты будешь дрыгаться на каждом слове, разговора у нас не получится: нечем будет стянуть разговор. А нам для разговора… Тебе это нужно.

— А ты, Андрей, в ремесле учился на слесарюгу, — сказал Дудник. — Ты тоже знаешь: не с каждой поковки можно сделать болт, какой тебе надо; не к каждому болту подойдет гайка, которую ты держишь в кармане. И не лезь не в свое дело. Не тебе говорить со мной про Корнилову.

— Если ты, Михаил, не хочешь об этом говорить, значит, ты уже поджимаешь хвост: боишься, чтоб не прикрутили. У тебя характер такой. Правильно?

Остин напрягался: сидел, упираясь в спинку стула; руки в карманах лыжных брюк, локти разведены в стороны. Дудник сидел так, словно собирался драться: ноги расставлены, спина выгнута, руки, поросшие кустиками рыжеватых волос, на краю столика.

— Ты подлюка, Андрей, — сказал Дудник. — То, шо ты подлюка, я знаю трошки. Но ты еще… Интересно. Ну-ну?

— Значит, — сказал Остин, — ты приехал на одном пароходе с Корниловой, так?

— Я хотел жениться на ней! Христопродавец!

— Один болт есть, Михаил, — сказал Остин. — Вчера, в четверг, ты ездил в Кольсбей на охоту…

— Ездил, — сказал Дудник.

— Возле гаража пожарной команды ты разговаривал с Афанасьевым.

— Ну?

— Вы разговаривали о Корниловой. Ты сказал: «Ла а-адно тебе, инженер. Я еще пацаном был — любил: намажет мать кусок хлеба медом, я мед слизну тайком а хлеб — куркам. Я трошки знаю про это: кто тайком слизывает мед, тот хлеб выкидает… Теперь ты на ней подавно не женишься, инженер». Афанасьев сказал тебе «Ты болван, Дудник. И что страшно: сам того не знаешь что болван». Правильно, Михаил?