Аромат убийства
Шрифт:
– И долго...?
– Не знаем. Может несколько лет, а может и несколько недель.
– А мне врач говорил, что это вообще не вылечивается.
– Ваш врач, не прав.
Скафандры гуськом вышли из моей камеры.
Началась однообразная, скучная жизнь. Каждый день сдавал кровь, проходил осмотры, чуть ли не три раза в день замер температуры. За той стороной стекла своя жизнь, болтаются без защитных масок вполне здоровые люди, сестры, врачи. Со мной через микрофон разговаривали редко и если что то обсуждали, то по утрам собирались у стекла толпы в белых халатах и рассматривали меня, как зверя в зоопарке
Прошло две недели. За стеклом суета. Я подхожу поближе и с удивлением наблюдаю за группой людей не в белых халатах. Два прапорщика привели молодую женщину в наручниках. Вокруг них несколько врачей и сестер. Они что то бурно обсуждают. Прибежала дежурная сестра, она принесла, чем то заполненный, шприц. Прапорщики, несмотря на сопротивление женщины, заголяют ей руку и сестра ловко делает укол. Похоже напряжение спало. Женщина почти в обмороке, с нее снимают наручники и военные уходят. Тот час же ее тело облепляют врачи. Они раздевают ее почти до гола и производят осмотр, потом выдают больничные шаровары и пижаму. Тем временем, два здоровенных санитара и дежурный врач натягивают в предбаннике скафандры и переодетую несчастную заводят ко мне. Они сваливают ее на мою кровать и санитары быстренько сматываются, остается врач.
– Она будет находится с тобой, - мычит он и тычет резиновым пальцем на женщину.
– Зачем?
– Мы проверяем действие новой сыворотки.
– Но вы бы могли все это сделать и в лаборатории на пробирках.
– Это мы уже прошли. Нам нужен естественный процесс. Давайте я вас пока обследую.
Он проверяет мое тело, замеряет температуру, потом подходит к несчастной. Она приходит в себя и с ужасом смотрит на прорезиненное чудовище.
– Там ванна, там туалет, - говорит он ей.
– А впрочем, вам ваш сосед все покажет.
Скафандр уходит и женщина постепенно приходит в себя.
– Где я?
– спрашивает она.
– В больнице.
– Ты, больной?
– Не знаю.
– Зачем же ты здесь?
– Как и ты, мы подопытные.
От этого слова она вздрагивает и начинает плакать, потом немного успокаивается.
– Тебя как звать?
– Сережа.
– А меня, Надя. Ты из колонии?
– Нет. А ты?
– Из изолятора. Четыре года уже сижу.
– За что?
Она устанавливает взгляд в одну точку.
– Давно уже кажется было. Детей своих убила, вот и отсиживаю свои кровные 12 лет. Не думай, я не сумасшедшая, по пьянке произошло. Мужа приревновала и решила отомстить на детях...
Теперь она сидит неподвижно с остекленевшими глазами.
– Как же ты оказалась здесь? Не досидела своего срока...
– Не дала старшей...
– Чего не дала?
– Не понял что ли? Не дала вот и все... Она, пакостница сделала все, чтобы мне отомстить. Придиралась жутко, по ее указке - били, голодом морили, а тут стали набирать добровольцев на эксперимент... Обещали срок скосить. Я сразу согласилась и вот я здесь. А ты сам как здесь оказался?
– Был в спортивном лагере на Юге, когда собрались уезжать, всех загнали на карантин, а там все заболели
– А чем заболели?
– Если бы я знал. Врачи ничего не говорят.
Она опасливо отодвигается по койке от меня. Я отворачиваюсь к стеклу и вижу внимательные глаза врачей и дежурных сестер.
Два дня мы только разговариваем в разных углах, друг друга не прикасаемся и все же Надя свалилась от температуры. Теперь скафандры все чаще посещают нас.
– Она больна?
– спрашиваю я одного из них.
– Да. Заразилась.
– Что же будет?
– Попробуем ей ввести антисыворотку.
Действительно, ей делают укол, но Надя все равно, через два дня умерла. Когда ее уносили, я спросил все же врача.
– Значит сыворотка неудачная?
– Выходит так.
– Почему бы вам тогда, не пробовать все ваши сыворотки на мне?
– Ну уж нет. А вдруг вы вылечитесь? Нам такого другого экземпляра не найти. Это пусть другие...
– Значит вы пришлете еще заключенных?
– Пришлем.
– Вы, сволочи, подлецы, мясники... Экспериментируете на живых людях.
Мне так хотелось засадить кулаком в эту стеклянную маску, чтобы он тоже..., заразился как и эта женщина...
– Заткнись, а то санитары сейчас намнут тебе бока.
Он отшатнулся от меня.
Врач не обманул, через неделю привели любопытную вертлявую пышечку. Эта не стонала и не плакала, после обработки ее сунули ко мне и она встряхнувшись сразу спросила.
– Здесь кормят нормально?
– Нормально.
– Тогда заживем. Надо же, меня к мужику пихнули. Три года голодом морили, все бабы, да бабы, а здесь счастье привалило, прямо в лапы к мужику. Меня звать Вера. Мне сказали, что если все пройдет удачно, то мне скосят три года...
– Что пройдет удачно?
– Ну мне так объяснили... так, что я должна переспать с тобой..., а потом получу прививку и свободна.
– Ты, дура или ни черта не соображаешь?
Она обижается и надувает губы.
– Ты хоть соображаешь, куда попала?
– продолжаю я.
– Здесь не больница для идиотов, здесь изолятор для заразных больных.
От слова "заразных", она подпрыгивает.
– Мне ничего об этом не сказали. Ты случайно не спидом болен?
– Случайно нет.
– Тогда какой-нибудь венерической болезнью?
– Нет.
– Ну и слава богу.
К ней опять возвращается оживление.
– Только как мы будем спать, когда ты находишься, как на витрине. Вот эти же, смотрят.
Эти, действительно не могли оторваться от спектакля разыгрываемого перед ними. Десятки зрителей столпились перед стеклом.
– Кто тебе сказал, что я буду с тобой спать.
– Как кто?
– она заморгала глазами.
– Врачи.
– Я не собираюсь с тобой спать.
– Ха, - хмыкнула она.
– Захочешь... Я столько времени провела с бабами, что просто перегрызу тебе глотку, если мне откажешь...
Вечером она демонстративно вымылась в ванне и голышом легла на кровать.
– Ну чего же ты, боишься.
– За тебя боюсь.
– Иди. Все в порядке, не обращай внимания на этих... пусть нам завидуют.