Чтение онлайн

— А ну, дай я! — поспешил Кирилко.

— Сама! — она разорвала конверт, вынула листки и стала один за другим рвать на мелкие кусочки, складывая в подставленную Кирилком пригоршню. — Вот так с ним нужно! С его враньем! — подняла она глаза на Грицька. И со слабой улыбкой молвила: — Вот видишь, Гриша. А ты говоришь — не верю тебе. Как себе, верю!

— Спасибо, Орися! Спасибо! — повторял растроганный Грицько. — И верь: никого не люблю, кроме тебя. Одну тебя. Выздоравливай скорей! А то сватов пришлю, а ты…

— Теперь выздоровею! — горячо сказала Орися и закусила губу: и как это слово «теперь» вырвалось у нее! Застыдившись, склонила голову, но сразу же и подняла — да чего ей таиться от него, своего жениха! Пусть знает! Поборов стыдливость, нарочно повторила, и еще с ударением именно на этом слове: — Теперь уж, Гриша, выздоровею! — И доверчиво склонилась к нему.

Артем хорошо понимал поведение Павла по отношению к себе, или, как он говорил, «Павловы выкрутасы». Да, именно поэтому Павло предупредил мать о возможной опасности, чтобы отвести подозрения от себя. А сам первый и скажет Корнею Чумаку о нем, об Артеме, — что, мол, в Ветровой Балке он сейчас, у матери. А уж там, что будет дальше — его не касается. Как Пилат, умоет руки. И даже с чистой совестью: сам, мол, виноват, почему не послушал! Я ведь предупреждал! Но это все Артема мало беспокоило. И без него хватает у гайдамаков «хлопот» в Славгороде. Да и для чего он им нужен? Подумаешь, фигура! Конечно, сообщение Приськи (и Павло подтвердил это) о том, что атаман Щупак объявил награду тому, кто его поймает, немного льстило самолюбию Артема. Но — в меру, не причиняя вреда. Другой, будучи на его месте, возможно, именно на этом и споткнулся бы: переоценив свою значимость, а отсюда и степень заинтересованности гайдамаков своей особой, только зря сам себя еще стращал бы. Но Артем не из таких. Зная себе цену, он вместе с тем всегда остерегался недооценивать своих врагов. И поэтому, трезво взвесив все обстоятельства, пришел именно к такому утешительному выводу: нет причин для беспокойства, не настолько они глупы, чтобы за полсотни верст гнать казаков для его ареста. Другое дело, если сотник Чумак приедет на хутор к отцу, как говорил Павло, в гости на рождество. Да еще если не один приедет. Тогда уж походя и в его хату заглянет. Наверняка! Ну, до рождества еще далеко. А за это время — больше недели! — и рука заживет. Можно будет, как говорится, не искушать судьбу и уехать из дома.

Артем решил твердо — в Харьков. Да, если в Славгород сейчас нельзя, пока гайдамацкий курень там, то, собственно, больше и некуда. Но прежде, конечно, в Хорол заглянет. Независимо от того, заедет Данило Корж или нет. Доберется и пешком. А повидаться с сынишкой он должен, да надо что-то предпринять, чтобы забрать малыша к себе. Толком он и сам еще не знал, что именно: ну, попросит хотя бы Христину мать передать дочке, что он твердо намерен взять мальчика к себе: пусть пока свыкается с мыслью о неизбежной разлуке с ребенком. Мог ли он без этого со спокойной душой ехать в Харьков, где с первого же дня — это он хорошо знал да именно к этому и стремился — попадет вместе со своими товарищами из заводской Красной гвардии в самый водоворот гражданской войны?!

А война есть война. Хорошо, ежели жив останется. Тогда все развяжется просто: женится и заберет Василька к себе в город. Ну, да над этим сейчас нечего голову ломать, будет время и потом. А вот если сложит голову, худо будет. Даже в лучшем случае — ежели б Христя согласилась отдать ребенка бабушке Катре в Ветровую Балку — не сладко будет малому сироте жить нахлебником у не слишком приветливых дяди Остапа и тети Мотри, хоть и при ласковой бабушке. Орися к тому времени наверняка замуж выйдет, будет жить на Юру. Ой, не сладко! И нельзя закрывать на это глаза. А значит, об этом нужно думать сейчас. Ему самому казалось иногда странным, как глубоко и как-то сразу проникся он отцовским чувством к сынишке, которого и в глаза еще не видал. «А впрочем, что тут странного? — раздумывая, возражал он себе. — Породил на свет, пустил в люди, так кому же и думать, заботиться о нем, как не тебе, отец?!»

Недели не прошло еще с тех пор, как узнал он в Полтаве, на вокзале, при случайной встрече с Варькой-хоролчанкой, что у Христи сын от него, а сколько за эти дни передумал! Еще там, в Славгороде, когда скрывался на Слободке! Как нарочно, и времени свободного было хоть отбавляй — целыми днями был один. Сколько раз мысленно заводил разговор с Васильком. О том, о сем. Но чаще всего, конечно, как и полагалось при первых встречах, рассказывал сынишке — наверстывал то, что мать сознательно замалчивала, — о себе, о роде гармашевском, о Ветровой Балке, где ему придется некоторое время побыть у бабушки Катри. Не удивительно, если кое-что и приукрашивал в своих «рассказах», — может, даже бессознательно, — чтобы не так страшно было малышу идти в новую семью. Да и у самого чтобы на душе было спокойнее.

Каждое утро, проснувшись (все еще спят, только мать встала и уже хлопочет), Артем, обводя взглядом хату, невольно вздыхал. Но наконец нашел, чем себя успокоить. «Ничего, сынок! — мысленно говорил он, как будто Василько уже лежал с ним рядом на постели и, проснувшись, настороженно осматривал чужую — не привык еще, — старую, с покосившимися ребристыми стенами, с сырыми углами хату. — Уж не такие хоромы, наверно, и в Поповке у бабки оставил! А мы вот скоро новую хату построим. Видел, сколько лесу дядя Остап навез? Потерпи немного — год-два. Да и сидеть-то в хате ведь только зимой придется. А как потеплеет, целыми днями будешь бегать во дворе, на улице, возле пруда. О, в Ветровой Балке есть где ребятам разгуляться! Это тебе не Поповка!»

Артем хотя никогда не был в Поповке, но по рассказам Христи еще тогда, в Таврии, достаточно ясно представлял себе эту небольшую — дворов на сто — деревушку с двумя рядами хат по обе стороны пыльного большака. Поэтому без большого риска преувеличить уверенно расхваливал Васильку Ветровую Балку, родину славного рода Гармашей.

И каждое утро, прежде чем уйти на целый день из дому, Артем еще и за порогом невольно задержится на минуту, любуясь своим селом. «Верно, верно, сынок. Это тебе не Поповка!»

Не говоря уже о лете, даже зимой какая благодать: такой спуск крутой! С разгона на санках или на кизлике не то что всю плотину, а еще и по улице с хороший гон проехать можно. Неизвестно только, есть ли какая обувка у хлопца да теплая одежка. Нужно будет позаботиться! А скользанка на пруду! А вертушка на льду! Да дело не только в забавах. Хотя для малышей это главное, но вместе с тем — сколько интересного для детской любознательности, для первой детской науки о жизни людской! Вспомнилось свое далекое детство. Как день за днем, и чем далее, все шире, раскрывался перед ним, пытливым мальчуганом, окружающий мир, возникал из отцовских и материнских рассказов о прошлом села. Узнавал, что это не бог дал его таким красивым, а люди своими руками сделали. А среди них и Гармаши были не последними в громаде! И пруд этот всем селом выкопали — это еще во время крепостничества было, — и гать высокую насыпали, и вербы посадили. А на пригорке целый городок кирпичных строений возвели. Барская экономия была до недавнего времени. Ну, а теперь это — народное хозяйство.

«Вот и не придется тебе, сынок, как твоему отцу да дедам-прадедам, батрачить, на барина-помещика спину гнуть. Минуло то время, когда жили как в пословице: один с сошкой, семеро с ложкой. На себя будете работать. К тому времени, как подрастешь, как придет пора и тебе за работу браться, такое ли хозяйство разрастется в бывшем помещичьем имении! Может быть, даже коммуна уже будет. А значит, будете работать не каждый отдельно, а сообща. Словно одна большая семья». Ну, до той поры много еще воды утечет. Много и тяжелого труда нужно будет вложить. А сейчас надо уговорить ветробалчан хотя бы прокатный пункт организовать в экономии. И то уж большое дело сделали бы: первый камень в фундамент коммуны положили бы.

Это было самой большой заботой сейчас для Артема — организовать в Ветровой Балке прокатный пункт. Тем более что времени на агитацию за это было совсем мало. Только до следующего воскресенья, когда на сельском сходе должна была решиться судьба имения.

Да, собственно, ее уже и решил каждый для себя: разобрать все имущество, а скот — в первую очередь, и разделить между собой. Об этом только и думали, только и говорили в селе. Но приступить к делу еще не решались. Даже во время недавнего «бунта», когда солдатки, доведенные Пожитько до отчаяния, вынуждены были самовольно брать свое «пособие» из помещичьего амбара, мужчины не присоединились к ним. Хотя кое-кто и подстрекал воспользоваться случаем — и не только амбары, но и хлевы «трусануть». Более рассудительные отговорили. Уж слишком поведение Пожитько пахло провокацией. Бабам что! Что спросишь с той же вдовы или солдатки? Но все же несколько дней после случившегося с большим интересом ожидали — как обернется дело? Обошлось. Комиссия из волости что-то там расследовала, составила акт больше чем на тысячу пудов зерна (из-за этого, как догадывались ветробалчане, и была затеяна Пожитько провокация); кое-кого из женщин Рябокляч и в холодную посадил было, но больше для видимости, чтобы не обвиняли потом в потворстве. В тот же день и выпустил. И больше никаких мер волостной комитет не принимал, да и, очевидно, не собирался принимать.

Ветробалчане приободрились. Однако рассудительные и теперь брали верх над нетерпеливыми, среди которых немало было таких хитрецов, которым именно потому и не терпелось, что знали — при организованном распределении помещичьего имущества вряд ли им что-нибудь достанется, а если и достанется, то разве только то, что урвут нахрапом! А это возможно, если действовать сейчас, не затягивая. Пока меньше народу, пока не все еще с войны вернулись. Для более рассудительных как раз это было причиной не спешить. По крайней мере, хотя бы до рождества дотянуть. Почему-то надеялись, что именно к рождеству гуще повалит народ с войны.