Чтение онлайн

— Дело ваше. Не теперь, так в четверг, а придет все-таки коза к возу! — говорил в таких случаях Артем, скрывая за шуткой недовольство собой как агитатором. В самом деле! Такие очевидные вещи, а разъяснить людям смекалки не хватает. Да и они тоже! Хоть кол на голове теши!

Больше всего надежд Артем возлагал — и это понятно — на батраков имения. Некоторых он знал еще с той поры, когда сам работал в кузнице; некоторых, преимущественно молодежь, впервые увидел в тот вечер, когда с Тымишем Невкипелым был на собрании. И во время ужина, и после, на собрании, Артем с интересом присматривался ко всем. Да и они в своих выступлениях говорили о самом наболевшем для них (а это интересовало и Артема) — об устройстве своей жизни после того, как ветробалчане разберут имущество экономии. Куда им деваться? Кое-кто из семейных этот вопрос уже для себя решил: нарежут норму земли, год-два поживет еще в этой хатенке, а тем временем на усадьбе, выделенной сельским Советом, построит новую хату и будет помаленьку хозяйствовать. Скотинка, какая ни на есть, достанется при разделе и на его душу.

Но таких было всего три-четыре семьи. Вухналь Оверко еще колебался. Дескать, и хочется в рай, да грехи не пускают! А остальных сама мысль о единоличном хозяйстве в холодный пот бросала, как говорил полушутя Омелько Хрен, наиболее ярко выраженный представитель именно этой группы батраков. Было их человек двадцать. Среди них были и семейные, не один десяток лет проработавшие тут и еще смолоду приобретшие какую-нибудь специальность. Им собственное хозяйство казалось сейчас очень хлопотным делом. Были молодые хлопцы (немало среди них сирот), этим просто рано еще было про свое хозяйство думать. Их заботило сейчас только одно: где кусок хлеба ни заработать, лишь бы заработать. Хоть и не сладко жилось в экономии, но безработица, ожидавшая их после раздела имения, очень страшила. Поэтому рассказы Артема о том, что в некоторых помещичьих имениях батраки организовывают общие хозяйства или на первых порах вместе с крестьянами — прокатные пункты рабочего скота и инвентаря, их очень заинтересовали. Не верили только в то, что ветробалчане пойдут на это.

— Как ты думаешь, Тымиш? (Тогда, на собрании, Невкипелый был единственным представителем села.)

— Известно, не пойдут гуртом.

— Да про то, чтобы гуртом, и разговора нет. Хотя бы большинство набралось, чтоб на сходе при голосовании взять верх.

— Э, трудно будет верх брать! Дело новое, неиспробованное. Трудное дело!

Конечно, с уверенностью Невкипелый ничего сказать не мог. Уж хотя бы потому, что в селе еще не было об этом разговора. Впервые заговорил Артем. И послушать — ей-ей, ладно выходит. Неизвестно, как оно на деле получилось бы. Но попытка не пытка, как говорят, а спрос не беда. Можно бы и попробовать, если б набралось охотников. Но сами не наберутся. Нужно убедить народ. Нужно, чтобы Артем и крестьянам так же объяснил. На этом и порешили. И на собрании батраки постановили обратиться к сельскому обществу с предложением организовать в имении прокатный пункт. А тем временем, до сельской сходки, как можно шире разгласить постановление в селе, чтоб на сходе это не застало людей врасплох.

Так и было потом. После «облавы» в лесу, во время которой Терешко Рахуба рассказал о собрании батраков, к вечеру о нем знало уже все село. И загудела Ветровая Балка, как разворошенный улей.

Возможно, при других обстоятельствах ветробалчане встретили бы эту весть спокойнее, чем теперь, когда уже собрались, и как можно поскорее, покончить с имением. Чтобы помещика Погорелова ничто уж не манило сюда. Даже двор экономии оставить разве что до весны, а там — порезать людям на усадьбы, а строения снести. Чтоб и следа от барского логова не осталось!

Ясное дело, что при таких условиях предложение батраков оставить рабочий скот в экономии на их попечении крестьяне восприняли как глупую затею или просто как подвох. Они, конечно, понимали, что не легко батракам обзаводиться собственным хозяйством. А впрочем, разве они в худшем положении, чем другие крестьяне-бедняки, не имеющие ничего, кроме хаты? Есть же у них крыша над головой. Правда, иные живут по две семьи в хате. Соглашались и на то, чтобы нарезать батракам усадьбы в том же дворе экономии. Это — что касается семейных. А о молодых хлопцах и вовсе, мол, беспокоиться нечего. Сколько найдется вдов в селе, которые с радостью примут в семью парнишку-косаря! А там, смотришь, поживет год-два, подрастет, женится на дочке, а не подоспеет дочка — на самой вдове-молодке. Не пропадут! И нечего мудрить!..

Да и своим ли умом они к этому пришли? Видно, кто-то их настраивает. Уж не сам ли, чего доброго, помещик через своего управляющего? Чтобы сберечь хоть рабочий скот, не дать поделить меж людьми. Даже и до этого кое-кто додумался. Пока Антон Теличка не «внес ясность» и в этот вопрос. Какой там помещик! Сам, дескать, был при этом деле, когда Артем Гармаш с Тымишем Невкипелым «накачивали» батраков. А перед тем изрядно подпоили за ужином. «А для чего им это понадобилось?» — «Чудной вопрос! Большевистская программа так велит. Один — партиец, другой — сочувствующий. А кто такие большевики, ежели хорошо разобраться? Рабочая партия, то есть городская. Городские интересы она и защищает. А село им…» — «Не скажи! — перебьет кто-либо из слушателей. — А кто же, как не они, с самого начала революции призывал крестьян помещичью землю делить?!» — «Было и такое, — не терялся Антон. — Да то на словах, чтобы подмазаться к крестьянству. А как коснулось дела, и раскрывается настоящая их программа. Сами подумайте: ну какая им прибыль от того, что мужики землю поделят и каждый сам себе хозяином станет? Ведь тогда уж черта с два будут иметь по десять откормленных кабанов сразу, как теперь с экономии имеют. Мужик накормит! Будут сыты! Дураков нет, чтоб задаром! Разве на эти бумажки что купишь? Нет, ты материю дай, соли, керосина! А где им взять, ежели они за восьмичасовой рабочий день?! Вот и повертывают крестьян назад, к экономии. Только что название другое да без помещика. С батраками им, слышь, легче, мороки меньше. Не то что с хозяевами. Батракам на харч по три фунта в день оставь, а остальное все из амбара подчистую выметай. А у хозяина попробуй вымети! Что он тебе запоет?!»

— Да еще у такого хозяина, как ты, Антон! — иронически заметит кто-нибудь из мужиков и, чтобы прекратить надоевшее уже пустословие, спросит: — А в самом деле, Антон, кто ты таков? Не хозяин, не батрак. И в начальство еще не выскочил, а каждый день сыт, пьян и нос в табаке!.. Ты лучше про это расскажи, поучи нас.

Вот так и переведут разговор на другое. Будь она, мол, неладна, политика эта. И так в голове от нее будто шмели гудят. Да и отдохнут час-другой — и пошутят, и посмеются, и в «фильку» сыграют. Но стоит только разойтись и остаться каждому наедине с собой, как снова нет покоя от трудных мужичьих дум, а среди них и Антоновы слова шелестят, словно куколь на запущенной ниве.

Поэтому и не удивительно, что в беседах со своими односельчанами Артем, как только разговор заходил о прокатном пункте, сразу ощущал, что между ним и его собеседниками вставала незримая стена. Так никакого проку и не было от их бесед.

И все же неудачи не останавливали Артема и не охлаждали его пыл. Стал только более сдержан: предпочитал агитировать в индивидуальном порядке. Да более рассудительным стал в своих устремлениях. Трезво смотрел на вещи. Ясное дело, не согласятся крестьяне на организацию прокатного пункта из всего рабочего скота экономии. Это уж по всему видно. Хотя бы удалось половину оставить, а то и третью часть. И то — десять пар волов. Стоила бы овчинка выделки. Но для этого нужно ни много ни мало, чтобы тридцать, а то, может, и все сорок человек согласились не разбирать рабочий скот, а оставить его в экономии. Только так и можно будет «наскрести» десять пар волов — для общего пользования. Дальнейшее будет зависеть от них самих, как поведут хозяйство. Станут ли примером для других — и те захотят присоединиться к ним, или, наоборот, доведут дело до того, что сами же и разберут эти десять пар. И получится тогда пшик. Да еще и самую идею можно опорочить. А посему если браться за это, то уж наверняка. Неподходящих людей к этому делу не привлекать.

Даже Остапа и Мусия Скоряка — а с них и начал Артем свою индивидуальную агитацию — после нескольких бесед он вынужден был оставить в стороне: не доросли еще — ни умом, ни сердцем. А жаль. Помимо всего, еще и потому жаль, что каждый из крестьян прежде всего спрашивал: «А Остап ваш — почему?» И Артем хмуро отвечал: «Потому что дурень. «В меньшей компании, говорит, хочу сначала попробовать». Вместе со Скоряками да со свояком Дмитром Мухой вчетвером на пару волов целятся. Ну и пускай. Дурень разумному не указ. «А увижу, говорит, что дело верное, тогда и я пристану к ним». — «Хоть дурень, да хитер! Пусть, значит, другой рискует?!» — «Да какой же тут риск? Что это тебе — в очко? Карту втемную берешь?! Никакого риска!» И Артем загорится и уже не отпустит, — целую лекцию прочитает! — пока доведет своего собеседника до того, что тот помнется еще немного, поскребет в затылке, да и махнет решительно рукой: «Э, была не была! Уговорил. Пиши!» И Артем с удовольствием впишет фамилию в список. А затем, сдержанно улыбнувшись, продолжает: «Только не думай, что ты уж и отбоярился». — «А чего тебе еще?» — «Теперь ты должен хотя б одного сагитировать. Есть же, поди, кто-нибудь подходящий из родичей или соседей. Только чтоб сознательный, решительный, не лодырь. Одним словом — орел, а не пугало огородное». — «Дак чего ж, — и невольно расправлялись плечи, — можно будет и поискать». — «Поищи! А ежели двоих, то еще лучше».

И вот таким образом за несколько дней набралось около двух десятков человек. И ничего удивительного. Теперь Артем сосредоточил свое внимание на наиболее сознательных, смелых из бедноты (а может, и рисковых), правильно рассудив, где именно их искать нужно: в красногвардейском отряде прежде всего. С них он и начал, имея в лице командира отряда Тымиша Невкипелого наилучшего помощника. С его фамилии тот список и начинался. А дальше шли — Легейда Петро, Левчук Кирило, Куница Овсий… двадцать душ было в среду вечером. Артем и Тымиш радовались. До воскресенья еще пусть не столько, а хоть полстолька запишется, и то уж… Да и на самом сходе, может, кто-нибудь еще решится. Нет, теперь уже, видать, дело на мази, вполне реальное.

Не без того, конечно, что кто-нибудь и передумает. А кто, может, и записался только потому, что не знал, как от Артема отвязаться. Все это выяснится, когда до дела дойдет. Но хотелось бы теперь уже знать.

И Невкипелый придумал.

Как раз в эти дни, начиная со среды, в имении возили сено с луга во двор. Раньше не смогли, хоть и планировали с понедельника. Два дня ушло на споры Омелька Хрена, как председателя батрацкого комитета, с управляющим и Пожитько. Взял верх все-таки Омелько. Саней, возивших сено, было около десятка. На большее количество не хватало рабочих рук. И вот, посоветовавшись с Артемом, Невкипелый наказал своим красногвардейцам выйти на следующий день на работу, в помощь батракам. Выйти всем, за исключением тех, кто был в ночном карауле в имении, и тех, кому вечером заступать в караул. «Дело это не чужое, а наше, своих же волов этим сеном кормить будем. Не теперь, так позже пришлось бы возить. Разве не все равно? Но именно потому, что себе, работать будем бесплатно. Управляющий о плате и слушать не хочет. И даже придется на своих харчах. Стало быть, набирайте в торбы хлеба да сала побольше». — «Да ведь пост!» — «Ништо! Бедняцкое сало и в пост можно: оно по-научному луком зовется. Ну, да шутки шутками. А работа не легкая. Сами знаете, целый день вилами кидать. Да и отвыкли за войну!» — нарочно упирал на трудности. А сам думал: «Ну вот и проверим, кто чем дышит. Все ли выйдут на работу?» Нет, вышли не все. Не было Гончаренко Клима, заболел никак, да Хомы Гречки — по неизвестной причине. Но из тех, кто записался у Артема, пришли все до единого. И мало того, что пришли, а как работали! Любо посмотреть! И пусть это было не столько от сознательности, сколько просто оттого, что люди изголодались за годы войны по крестьянской работе (а дома зимой не к чему рук приложить, это первый случай, первая настоящая работа, да к тому же в компании), но разве этого было не достаточно, чтоб сердце радовалось?!