Чтение онлайн

И, наверно, дотянули бы до рождества, если бы не приехал в свое имение помещик Погорелов. Внезапно, неожиданно для ветробалчан, как снег на голову. Разве не диво?! В хорошие для него времена и то не часто заглядывал. Не каждое лето даже. А если и приедет с семьей, то поживет месяц, самое большее два, да и укатит в свою Рязань. А тут на тебе — зимой! Что это его заставило? И ответ ветробалчане получили в тот же день: денщик Влас рассказывал в людской, а батраки и крестьянам передали. Беда, мол, пригнала: рязанские мужики из имения выгнали. Вот и надумал ехать сюда, на Полтавщину. Тут теперь и осядет, хозяйство вести думает. Сахарную свеклу сеять. Этой весной десятин хоть с полсотни, а там видно будет.

— Комедь, да и только! — удивлялись ветробалчане. И в первый день многие из них от души посмеялись над барской затеей. — Да что он, рехнулся? Или проспал, как медведь в берлоге, всю революцию и до сей поры не проснулся? Про какую свеклу речь? Смешно даже слушать!

Но уже на следующий день — была целая ночь для раздумий — смеха стало меньше. Особенно после того, как всем стало известно отношение волостного комитета к приезду помещика. Сам Рябокляч и разъяснил в первый же день, когда любопытные и немного встревоженные крестьяне стали его расспрашивать. Никакого, мол, дива тут нет. Приехал потому, что и он еще здесь хозяин. Хотя и ограничен в правах земельным комитетом. До Учредительного собрания, на котором народ окончательно и бесповоротно решит, как с ним быть — так или эдак. А тем временем хочет сеять свеклу? Пускай сеет! Как раз и правительство наше, Центральная рада, всячески поощряет земледельцев в этом деле. За войну сахарное производство совсем упало. А сахар — это не только чай, без которого мыс вами век прожили бы, это еще валюта для торговли с другими странами, «белое золото». Вот как нужно, мол, на этот факт смотреть — с государственной точки зрения, а не каждый со своего шестка. Полсотни десятин собирается? Ну, это он, верно, сгоряча. Где он возьмет семян на такую площадь? Ну, это уж его забота. Может, он и на все сто раздобудет. Тем лучше. Комитет не возражает. Наоборот, всяческую поддержку окажет. Да небось и село. Ведь от этого и крестьянину немалая польза. Что-что, а заработки обеспечены с весны до самых морозов.

— Не-ет! Ты уж, Рябокляч, хоть за нас не расписывайся! — возмущались ветробалчане после такого председательского «откровения». — Хватит того, что сам расписался, да и за свою партию тоже! И где наши глаза были? Вот куда, оказывается, мы пришли за год после революции! Туда, откуда и вышли: в старый режим. Только и всего что без царя. Снова в ту же самую помещичью кабалу. Вот так дохлопались в ладоши!

Сами удивлялись. Ведь умные люди, которые подальновиднее, хотя бы тех же большевиков взять, и в газетах своих, и на митингах — вспоминали теперь ветробалчане — предостерегали народ, разоблачая предательскую политику эсеров, разоблачали Центральную раду как гнездо контрреволюции! Так не верили! Правильно пословица говорит: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. И дождались, пока такое случилось!

После дня и ночи тяжелых раздумий многие ветробалчане будто прозрели. Лучше стали разбираться в положении, создавшемся в Ветровой Балке, на десятом месяце революции. Поэтому с большей страстью и в открытую высказывали свое возмущение и волостным комитетом, и сельским Советом. Бичевали порой самих себя. Ведь в конце концов сами виноваты: зачем таких выбирали? А если уж сделали ошибку, было время исправить. Давно нужно было гнать в три шеи и Рябокляча и Пожитько, а из сельского Совета — пьяницу Кушниренко. И поставить вместо них честных людей, которые не на словах, а на деле отстаивали бы интересы крестьянства, а не своей партии или, как Пожитько, своего кармана. В разговорах намечали уже и подходящих кандидатов. Тот же Петро Легейда разве не подошел бы как председатель сельского Совета? А в помощь ему таких, как Гордей Саранчук, Овсий Куница, Кирило Левчук… Сейчас подходящих людей в селе хватает!

А вот с волостным комитетом будет сложнее. Ветровая Балка не одна будет решать этот вопрос. Выбирать комитет будут на волостном сходе. Вот там нужно будет смотреть в оба. Чтоб не поменять кукушку на ястреба. Хорошо было бы провести своего. Останавливались на Невкипелом Прокопе Ивановиче. «Чем не кандидат?! Человек-кремень. Честный, бескорыстный. Этого не купишь, он не продаст! Кровно предан революции. И беспартийный. Партийное начальство из уезда не будет им командовать. Будет делать то, что мы накажем. Беда только — часто болеет». — «Да еще неграмотный, — добавит кто-нибудь. — Не справится! А вот членом комитета быть ему сам бог велел. Если бы он был в этом составе комитета, все было бы иначе. Он не дал бы Рябоклячу с Пожитько десять месяцев все село за нос водить да заработками на помещичьей свекле «порадовать» в конце концов. Ох, и порадовал! Типун ему на язык! Чисто как Антон Теличка Горпину». И невольно вспоминали свои горькие думы минувшей ночью, думы, которые в одиночестве доводили до отчаяния.

Теперь, днем, на людях, все страхи понемногу рассеивались. Даже стыдно было признаваться в своей недавней растерянности. Пустое! Нет возврата к старому режиму. Ни с царем, ни без царя. И напрасный труд плотину гатить, когда вода прорвалась. Будет так, как народ хочет! Хватит на кого-то надеяться, неизвестно чего дожидаться. Не теряя ни одного дня, самим надо браться за дело. А начинать, известно, нужно с имения. Земля под снегом, пообождет маленько. А до каких пор экономия будет глаза мозолить?

Более нетерпеливые ходили гоголем. Насмехались над рассудительностью остальных: «Домялись, дескать. А послушали бы нас, теперь не было бы канители с помещиком. Неужто он приехал бы в пустую экономию?!» — «Да по всему — не приехал бы», — соглашались остальные, но считали, что и теперь большой возни с ним не будет. «Выпроводили же рязанцы. Вот и нам то же самое надо сделать». Беспокоило другое: как приступить к разделу имения? Как сделать, чтобы все было ладно, чтобы не было обиженных? «Чего захотели! Да тут и сам премудрый царь Соломон не сумел бы всех ублаготворить. Всего хватит: и жалоб, и слез, и матерщины. Дай боже, чтобы хоть без крови обошлось! Да без красного петуха». — «В том-то и дело!»

Большинство склонялось к тому, что делать это надо не спеша, организованно. На сходе. Там же и новый сельский Совет избрать. Из честных людей, толковых. Им это дело и поручить: выдавать по списку, что кому будет назначено сходом. Кому коровенку, кому штук пять овец, в зависимости от количества душ в семье. Предпочтение следует давать, конечно, многодетным семьям и, в первую очередь, вдовам и сиротам.

С этим все легко соглашались. Одни из искреннего добросердечия или простой человечности, большинство же — из трезвого расчета. Ведь все те семьи, будучи удовлетворены уже в какой-то мере молочишком для детей, тем самым лишаются права на свою часть при разделе рабочего скота. А как же! Довольствуйтесь одним! А это значительно облегчало положение. Хотя и тогда — полсотни лошадей, тридцать пар волов на двести с лишним безлошадных дворов. Как тут всех удовлетворишь?! Разве что одна лошадь на двух хозяев, а пара волов не меньше чем на четырех. Иначе ничего и не придумаешь. И вот тогда кто-нибудь вспомнит: «Аль и правда, братцы, послушаться Артема, как он подсказывает?!» И если Артем тут, среди крестьян, то не заставляет долго просить себя, сам рад случаю.

— Это не я — сама жизнь подсказывает. Выход один, и именно его наша партия большевиков указывает крестьянам: на первых порах хотя бы прокатный пункт организовать — из рабочего скота да инвентаря. — И горячо доказывал, какую пользу имел бы от этого каждый из крестьян, особенно беднота.

Крестьяне слушали. Умел-таки говорить хлопец — не больно красно, но интересно и с толком. Не легко было что-нибудь противопоставить его убедительным доводам. Однако большинство держалось своего. А в оправдание высказывали кто искренние, а кто и притворные опасения. Разве, дескать, это можно с нашим народом! Только и работы было бы — одни бы дрались, а другие их разводили. А чур с ним, с общим! Не нами сказано: «Дружба дружбой, а табачок врозь!»

— Но и одна пара волов на четверых хозяев — тоже общая!

— Да хоть меньше хозяев. И не навсегда это. Через год-другой кто-нибудь из них выкупит волов у остальных, а те на вырученные деньги тоже по лошаденке купят.

— Вот-вот! — ловил на слове Артем и высказывал своим собеседникам колючую правду в глаза: — Мало того, что вдов да сирот, молочишком рот им заткнув, хотите оставить с голыми руками на произвол судьбы, вы и другим такую же судьбу готовите. Трем из четырех. Аль не так? Сами говорите: один из них выкупит волов. Стало быть, только один станет хозяином, хоть плохоньким. А те трое? Купят по лошаденке, говорите? А где же этих лошаденок набрать! Ежели их и по одной чесоточной на два двора не приходится! Чтобы купить, нужно, чтобы кто-то продал. Не Иван, так Степан без тягла останется. Хозяйствуй как хочешь на своей норме. Кулацкое ярмо на шею снова хотите?

Нет, ясное дело, крестьяне этого не хотели. Даже разговор об этом их раздражал, и тем больше, чем труднее было опровергать доказательства Артема. Поэтому разговоры кончались ничем. Не зная, как возразить Артему, а кое в чем даже соглашаясь с ним, они для самоуспокоения или просто уклонялись от разговора на эту тему, или переводили его в план широких обобщений и начинали философствовать. Дескать, что правда, то правда: спокон веку не было равенства меж людьми, да и не может быть. Чай, и люди не одинаковы по своей природе: один — сильный, другой — хилый; один — умный, другой — дурень; тот — трудолюбивый, этот — лодырь. Как ты их ни равняй!.. А так как ни один из них не считал себя, естественно, ни лодырем, ни дурнем, то и получалось, что все беды и неприятности, от которых предостерегал Артем, их не касались, все это относилось к другим. Так пусть другие и ломают себе голову, а мы, дескать, как-нибудь обойдемся: будем хлеборобить, как заведено с деда-прадеда: