Чтение онлайн

Так то в холод, то в жар бросало Павла все время, пока он одевался, пока коридором шел к парадной двери. Озабоченный, он даже не заметил, что за ним шла горничная. И только когда перед самой дверью она опередила его, он обратил на нее внимание и вспомнил вдруг:

— Да, Наталочка, как это получилось так, что я звонил, звонил?..

Девушка, открывая дверь, усмехнулась.

— А вы какую кнопку нажимали?

— Эту.

— А она отключена. Эту нужно. — И показала почти незаметную кнопочку под цвет дверей. — Теперь будете знать? — И вдруг в ее лукавых глазах точно мелькнули хитрые лисички. Добавила интимным шепотом: — Не забывайте же теперь нас! Заходите.

У Павла просто дух захватило. Лишь потом, когда дошло до сознания, понял — почему. И невольно всплыл в памяти афоризм какого-то французского писателя: «Нет лучшего барометра в сердечных делах госпожи, чем ее горничная». Это верно! И сейчас этот «барометр» так определенно показывает ему на «ясно». А он, дурак, ломает себе голову.

Не чувствуя ступенек под ногами, он словно на крыльях спустился с лестницы. Остановившись на минуту, вынул пачку папирос, но, чтобы закурить стоя на месте, у него уже не хватало терпения. Чиркая на ходу спичку за спичкой, он быстро шагал, не глядя перед собою, и на углу налетел на двух прохожих.

Уже смеркалось. Только по ушанке узнал Бондаренко, а с ним — в шинели… «Неужели Кузнецов? Но каким образом? А может быть, это лишь показалось?..»

Диденко пристально всматривался в полумрак.

— Федор Иванович! — крикнул он.

Бондаренко остановился, а солдат продолжал идти неторопливой походкой.

— Добрый вечер! — Павло подошел к Бондаренко. — А это кто, не Кузнецов?

— Зачем вы меня позвали?

— Еду завтра в Ветровую Балку. Может, хотите что-нибудь передать родным? Я охотно это сделаю. Может, Гармашихе гостинца какого?

— Нет, спасибо, я в ваших услугах не нуждаюсь, — холодно ответил Бондаренко. — А от себя… почему бы вам и в самом деле не повезти «гостинца» тете Катре? Как-никак не совсем ведь чужие!

— А я не забываю об этом. И никогда с пустыми руками не являюсь. Вот и на этот раз…

— На этот раз повезите ей газету от сегодняшнего числа со своей передовицей.

— Читали?

— Пробежал. С большим отвращением. Особенно то место, где вы хлеб-соль подносите гайдамакам. Это место и прочтите ей. Вот тебе, мол, тетя Катря, беднячка Гармашиха, такая от меня благодарность. За то, что, как родного сына, грудью своей выкормила. На свою голову.

— О, даже так? Ну, знаете… — Диденко ничего не добавил больше, повернулся и словно провалился — исчез в сумерках.

Догнав Кузнецова, Бондаренко некоторое время шел молча, потом сказал, и явная озабоченность зазвучала в голосе:

— Узнал-таки, чертов выродок! Как бы он еще какой-нибудь пакости не подстроил!

Но Кузнецов спокойно ответил:

— Пустое! Волков бояться — в лес не ходить!

Грицько уже попрощался с хозяйкой, закинул вещевой мешок на спину и направился к двери. Но в это время в комнату вошел Федор Иванович с каким-то солдатом.

— Куда ж это ты, земляк, на ночь глядя? — с несколько деланным удивлением спросил хозяин.

Саранчук весело ответил:

— На вокзал, домой!

— Чего ж тебе целую ночь мерзнуть в Князевке, на холодной станции?

— А я не буду торчать там. Пятнадцать верст не такая уж даль. Дорога знакомая, не заблужусь и ночью.

— Метель начинается.

— Не заметет!

Как видно, парень решительно надумал ночевать сегодня уже дома. Федору Ивановичу ничего не оставалось, как пойти напрямик. Он задержал руку Саранчука в своей.

— А если я, Грицько, скажу, что ты нам нужен сегодня, как тогда?

И на удивленный вопрос Саранчука, зачем именно нужен, поделился с ним своими соображениями о назначенном на вечер очень важном объединенном заседании обоих Советов — рабочих и солдатских депутатов.

— Судя по всему, разговор будет горячим. Их объяснение не трудно предугадать, одной фразой изложено оно в сегодняшней эсеровской газетке: «Украина — для украинцев». А те, мол, чужаки — русские. Но дело, разумеется, не в этом. История с твоим батальоном, состоящим из украинцев, лучшее тому доказательство. Вот поэтому весьма кстати было бы…

— Да какой из меня оратор?

— Тебе и не придется. Я сам об этом факте расскажу, когда буду выступать. А ты в случае чего только с места отзовешься.

— Бывает, одно слово значит больше, чем целая речь, — вставил Кузнецов.

— Да и потом, — заметив нерешительность Грицька, продолжал Бондаренко, — неужели тебе самому не интересно побывать на таком собрании? Ведь приедешь домой — набросятся люди с расспросами.

Это правда. В представлении Саранчука сейчас же возникла отцовская хата, битком набитая людьми — соседями, товарищами. Конечно, и помимо этого у него есть о чем рассказать: три года войны! Но ведь и про город станут спрашивать. А что он им расскажет? Ничего! Это, собственно, и решило дело.

— Вот и отлично. Давай, Маруся, быстренько поесть. Артема все еще не было?

— Нет, не было. С утра как ушел…

— Когда я возвращалась с работы, — Таня вышла из-за перегородки, — встретила его на Докторской с Корецким, что на мельнице. На мельницу и пошли. Я еще было окликнула его, а он… — И оборвала на полуслове.

В тишине отчетливо заскрипели полозья под окном.

Таня припала к стеклу.

— Кто там? — спросил отец из-за стола.

Таня не сразу ответила. Несколько секунд всматривалась в темноту.

— Кто-то в кобеняке. И матрос. И еще какая-то женщина. — И вдруг, радостно вскрикнув, опрометью кинулась вон из комнаты.

Через минуту ее голос уже весело звенел в коридорчике. Сразу распахнулись двери, и порог перешагнула занесенная снегом женщина в стареньком кожухе и домотканом платке.

— Ты смотри, Катря! — вскрикнула Маруся.

— Добрый вечер! — поздоровалась Катря Гармаш.

Федор Иванович поднялся из-за стола, помог сестре сбросить кожух.

— Замерзла?

— Да я видишь как закуталась! — ответила Катря. — А каково Тымишу! В картузе! Зови его, Таня, поскорее в дом. — И лишь теперь заметила Саранчука. Тихая радость плеснулась в ее глазах. Но сдержала себя. Укоризненно покачала головой, — Вот он где, вояка! И не отзовется! Два месяца — ни строчки. Чего только не передумали уже!

— Будто бы! — усмехнулся Саранчук, догадавшись, о чем речь. Добавил шутливо: — И кому я там нужен!

— А у тебя что, — спросила Катря, чтобы отвести его мысли от Ориси, — родни нету? Бессовестный этакий! Ну, давай все же поздороваемся.

Саранчук обнял ее. И припомнилось, как три года назад, отправляясь на войну, он прощался с односельчанами на краю села, как раз у ворот Гармашей. И вот уже здоровается. Замкнулся круг. Никогда прежде так отчетливо, как сейчас, не чувствовал Грицько, что с войной для него покончено. Начинается новая полоса жизни.