Чтение онлайн

— Не знаю, — усмехнулся Саранчук. — Может, там уже без меня меня и женили?

— Нет еще. А невеста есть, — сказал Мусий, хитровато прищуривая глаз. — Славная невеста. А что стрижена, то пустое. И под очипком косы отрастут!

— И такое ты, Мусий, плетешь, — недовольно сказали Катря. — А еще и чарки не пил. Да что она у меня, в девках засиделась? Еще в косе девичьей погуляет.

Тымиш Невкипелый сразу нахмурился и перевел разговор на другое:

— Вы вот говорите, Федор Иванович, скинуть их, переизбрать комитет. Трудное это дело. Горлодёров у них много.

— Не легкое, — согласился Федор Иванович. — А другого выхода нет. Пока они у вас заправилами, ни складу, ни ладу не будет!

— Хоть бы война скорее кончалась. Вернутся хлопцы с фронтов — наведем порядок.

— Без резни не обойдется! — покачал головой Мусий. — Как только до земли дело дойдет…

— А что, нам земли на всех не хватит? — пожал плечами Саранчук.

— Земли-то хватило бы. Но, видишь, не у всех одинаковый аппетит. И земля разная. Это ж тебе не кусок полотна баба из сундука вынула. Иная десятина двух стоит.

— А это все нужно принять во внимание.

— Так-то оно так, да на все время нужно. А не тогда, как на борозду выедем. Сейчас самая пора и начинать. До каких же пор, Федя, — ты ведь все-таки в городе живешь, да и вообще всю жизнь политический, — до каких пор, говорю, они с нами в жмурки играть будут: и народная земля, и — не тронь!

— А вы не слушайте тех, кто говорит «не тронь»!

— Ой, трудное это дело! — вздохнул Мусий. — Да и потом: земля — это еще не все. Конечно, это большое дело, великое дело: земля — народу! Но ведь землю есть не будешь! Это еще не хлеб. А чтоб хлеб на этой земле вырастить, голыми руками ничего не сделаешь. Вот в чем штука, Грицько.

— Это верно, — согласился Саранчук. — Поэтому равенства, конечно, сразу не будет. У кого рабочих рук больше да тягла достаточно, тот, может, и двадцать десятин поднимет, а другой хоть бы самую малость обработать смог, чтоб хоть было чем прохарчиться.

— Прохарчиться! Ой, боюсь, Грицько…

— Прямо не узнаю вас, дядько Мусий! Что это вы, — Грицько улыбнулся, — такой пугливый вдруг стали? Надо смелее нынче смотреть на жизнь.

— Тебе-то что! У твоего отца есть пара лошадей. А нужно будет, поднатужитесь маленько — и третьего коня прикупите. Денежки, не скажу — капиталы, все же водятся. В банк за землю теперь не платить. А вот как нам быть? Бедноте, злыдням? Чем, как пахать будем?

— А помещик чем-то ведь пахал?

— Ты будто не знаешь, как он пахал? Больше половины земли в аренду сдавал. Гмыри, Пожитьки… ну, и помельче которые хозяева пахали его землю. Правда, десятин до тысячи батраками да своим тяглом обрабатывал. С полста лошадей всегда держал и пар тридцать волов.

— Ну вот и поделим! — весело сказал Саранчук.

— А делить как раз не обязательно, — вмешался Кузнецов, все время очень внимательно прислушивавшийся к разговору. — Сколько у вас в селе безлошадных?

— Дворов сотни полторы наберется, пожалуй. Не меньше! — отвечал Мусий.

— Ну вот! Сколько же достанется на двор? Делить нет никакого смысла. Вот мне родичи из села пишут…

— А ты, браток, сам откуда будешь? — прервал Кузнецова Мусий и с любопытством взглянул на него.

— Сам-то я путиловец. Из Петрограда. Завод там есть такой — Путиловский. Машиностроительный. Махина!

— Понятно.

— Еще отец мой — я-то сам и не помню, совсем мальчонкой был, лет двух-трех, — перекочевал из деревни в Питер, поступил на этот завод; так и пошло потом — колесом: четырнадцати лет уже я работал на заводе, а сейчас и сынишка мой старшой… Пятнадцать лет, а уже слесарь! — с гордостью добавил он.

— А еще дети есть? — поинтересовалась Катря.

— Две дочки. Одна уже школьница — Машутка. Грамотей! А меньшую, Василинкой звать, и не видел еще. Без меня уже родилась. Третий годок пошел.

— Славная девчушка! — сказал Федор Иванович.

— А ты откуда знаешь? — удивился Мусий.

— В октябре я был в Питере. Делегатом на Втором съезде Советов.

— Вот как! — заинтересовался Невкипелый. — Так вы, Федор Иванович, выходит, и товарища Ленина видели?

— А то как же! И когда с трибуны говорил он, и потом — в зале, среди народа. Вблизи. Вот как тебя сейчас вижу.

— Скажи ты! — вздохнул Мусий. — И бывает же счастье такое! Хоть расскажи, какой же он из себя! Я его еще и на портрете не видел.

— Да ведь как расскажешь! Не так это просто. Слов таких нет. Глянешь — будто самый обыкновенный человек. Невысокого роста, очень подвижной, бородка, подстриженные усы. Глаза чуть-чуть раскосые, острые, цепкие. Высокий лоб. Увидел бы на улице — обыкновенный человек. А вот когда приглядишься, да еще когда он говорит с трибуны, — сразу понимаешь, какой он совершенно необыкновенный. Такая сила! Словно магнит какой душевный в нем. Смотришь — и не можешь глаз оторвать от него, и не можешь думать иначе, как он. Одним словом — вождь народный.

Несколько минут все молчали. Федор Иванович первый заговорил:

— Да… Так о чем бишь я? Ага!.. Вырвал часок вечерком, забежал на Выборгскую сторону. Как раз удачно — вся семья в сборе. Ну, познакомились, роздал всем гостинцы. Но главный гостинец, конечно, главной хозяйке. «Это тебе от папы, говорю. Знаешь папу? Где он?» Улыбнулась. Руки-то гостинцами заняты, головой мотнула на стену, на фотографию. Но дед недоволен остался таким ответом. «Василинка, да ведь это папин портрет. А где он — живой?» — «Там!» Вдруг глазенки стали такие грустненькие, даже про гостинцы свои на минутку забыла.

Кузнецов почувствовал, что у него защипало глаза и к горлу подкатил ком. Он глубоко затянулся папиросой и сказал, за улыбкой скрывая свое волнение:

— Смышленая девчурка! Жена пишет в письме… — И оборвал себя: — Ну, да это мы немного в сторону свернули…

— Так, значит, живой и дед еще? — снова перебил его Мусий.

За Кузнецова ответил Бондаренко:

— Мало сказать… Красногвардеец! Царский дворец штурмовал…

— Да, старик у нас боевой. Еще в девятьсот пятом году… — Кузнецов умолк. Потом сказал: — Ну, не об этом речь сейчас… А родом мы из Рязанской губернии. И теперь еще родичей живут там, двоюродные, десятиюродные — полдеревни. Тоже вот точно такие же злыдни, как вы говорите, беднота, а то и просто батраки у помещика. Терпигорево деревня называется. Про нее и речь.

— Ну и название!

— Да, подходящее. Так вот, послушали мои земляки, терпигоревцы эти самые, большевиков — и хорошо сделали. Еще осенью выгнали помещика из усадьбы. Землю забрали. Вовремя посеяли. У которых свое тягло, те сами по себе, а батраки да беднота безлошадная сообща — помещичьими, теперь уже общенародными, тяглом и орудиями. А урожаем уж потом поделятся.

— Сообща, говоришь? — отозвался Мусий. — Ну, это у вас там, у рязанцев, легче, может. У вас там народ дружнее. А у нас на Полтавщине, да и в других губерниях насчет того, чтобы сообща, — не очень. Недаром у нас и пословица такая есть: «Гуртове — чертове». Гуртове — это значит общее, — пояснил он Кузнецову.