Чтение онлайн

— А домой когда думаешь?

— Да уж теперь поедем вместе!

— Правда? — обрадовалась женщина. — Вот так гостинец привезу. — И снова поспешила добавить: — Батьке!

Управившись с конями, в комнату вошли бородатый, в кобеняке, Мусий Скоряк и Тымиш Невкипелый. Тымиш на самом деле порядком замерз в своей матросской бескозырке. Но когда Федор Иванович спросил его, почему он шапки себе не справит, ответил весело:

— Ну да! Сперва бескозырку на шапку сменишь, а потом и на печь потянет. Не время еще нам, Федор Иванович, воинский дух терять. Разве не так? А ты что, Грицько, на рукав мой посматриваешь? Ничего, Лаврен обещает железную выковать. Уже примерял модель. Косить буду. Ну, ты как? Целый?

Катря, отогреваясь у печи, рассказывала тем временем Марусе:

— Бьюсь как рыба об лед. Орися только поднялась после тифа, а Остапова Мотря слегла. Так с внуками и хозяйничаю. Хорошо еще, хозяйство — всего три курицы. Справляемся!

— Про Остапа что слыхать?

— Давно уже письма не было. С осени. «Мира жду, — писал, — к весне непременно буду дома». — И вздохнула: — Когда она, весна-то! И доживем ли? Может, с голоду…

— Такое скажете, тетя Катря! — недовольно перебила ее Таня. — Всегда вы так! Хоть бы раз приехали с чем-нибудь веселым! А я как увидала вас, так сразу и подумала, — ей-богу, правда, — может, Орисю замуж отдают, приехали с калачом на свадьбу звать.

— Э, как раз до свадьбы ей сейчас! По хате сама не пройдет. Сядет на скамью перед окном — насквозь светится. Да еще и стриженая!

— Ну что ж, Маруся, — вставил слово Федор Иванович, взглянув на ходики, — может быть, отодвинем стол?

— А ты не хлопочи, Федя, — отозвалась Катря. — Мы к тебе не в гости.

— Мы, Федор Иванович, к вам вроде как делегация, — добавил Тымиш Невкипелый.

— Вот как! До чего дожил! — пошутил хозяин.

— Так и наказали нам: «Езжайте к Феде — свой, верный человек. В политике разбирается». Вот мы с дядей Мусием запрягли самоуправно коней помещичьих да и махнули сюда.

— Спасибо за доверие.

Федор Иванович с Марусей отставили от стены стол, чтобы все могли разместиться. Катря достала из узелка ржаной хлеб, положила на стол.

— А вы, видать, тоже не больно роскошествуете: постная каша да хлеб с половой. Вроде нас.

— Ну, в городе это не диво, — сказала Маруся. — Но неужели и вы на селе…

— Не знаю, как в других местах, а у нас уже есть такие, что и лебеду в хлеб подмешивают, — вздохнула Катря. — И это еще до рождества. А что весной будет? Ой, Федя, нельзя дальше так жить! Спасаться надо.

— Да разве в вашем имении хлеба нет? Продовольственный комитет при волости ведь у вас имеется?

— Пожитько Кондрат? Этот накормит народ!

— А чего, — невесело отозвался Мусий Скоряк, — кого и накормит, и напоит. Для своих дружков не скупится на народное добро. Не одну сотню пудов из имения на самогон скурили.

— Эге ж, — подхватила Катря. — А бедная солдатка или вдова придет — один у него ответ: нету. На сев, мол, оставляет. «Я раздам, а потом в мой амбар за семенами полезете…»

— Кулак небось? — спросил Кузнецов, который все время внимательно присматривался к прибывшим.

— А то кто ж? Всю жизнь батько его, как паук, кровь из нас сосал. А сейчас сын его на нашем горе наживается. Сколько хлеба — и не счесть! — растащил он со своими прихлебателями!

— А вы ревизию сделайте! — посоветовал Федор Иванович. — Да и выгоните его к черту. Можете и судить. Народным судом.

— Они уж сами ревизию себе сделали, — сказал Мусий.

— Натворили мы, бабы дурные, на свою голову, а им и на руку, — вздохнула Катря и стала рассказывать: — Позавчера это приключилось. Пришли в волость солдатки. В который уже раз! С торбами, с мешочками, ну точно тебе нищие за милостыней. Крикнули, чтобы вышел, — отказался. Недосуг, видишь, ему! Тогда несколько женщин, самых бедовых, зашли в помещение и выводят, как пана, под руки. А он красный как рак. «Что это такое? Насилие?» — «Хлеба давай! Или самим брать?» — «Дело ваше! — отвечает. — Только за грабеж народного добра в тюрьму посажу!» — «А мы ж кто — не народ? Разве не мы эти амбары хлебом завалили? А сейчас дети с голоду пухнут. Давай ключи!» Не дает. По карману себя хлопнул: «Вот они где. Разве что силой возьмете». И не пришло ведь в голову, что ему этого только и нужно. Не шибко-то и отбивался. Для виду больше.

— Артист! В «Просвите» играет, — вставил Мусий. — Напрактиковался.

— Но не думай, Федя, что раз бабы, то уж и без толку. Брали, правда, без весу. Кто сколько осилил на себе понести. А всего, почитай, сотни две пудов, ну, пускай, три. Но ярового и зернышка не тронули.

— Молодцы!

— Да ты дальше слушай, что вышло. Не успела я еще в ступе столочь зерна, гляжу — какие-то розвальни мимо двора завернули в имение. А вечером слышим: комиссия была. Бумагу составили, что солдатки разграбили амбары. Говорят, около тысячи пудов нехватки выявили.

— Вот и свели они концы с концами, — сказал Скоряк. — Ревизуй их теперь. Выходит, помогли им. Да еще кое-кто в холодной отсидел.

— Довелось и мне на старости лет, — горько сказала Катря. — Еще и тюрьмой стращал. Да, спасибо, Тымиш с мужиками заступились, выпустили.

И умолкла. Плотнее укуталась в платок, будто бы ее знобило, а на самом деле — чтобы скрыть слезы. Но Федор Иванович заметил. Он подошел к ней, обнял за плечи.

— А плакать, сестра, зачем?

Катря подняла к нему мокрое от слез лицо.

— Ну как же не плакать, Федя? Только вспомню… Когда под арестом сидела, подумала, что и он, Юхим мой покойный, перед тем, как погнали в городскую тюрьму, ночь провалялся в этой же холодной — раненый, не перевязанный. Вконец растравилось сердце! И с той поры из головы не выходит мой Юхим. И так на душе горько! Ну, скажи, Федя: за что он муку принял такую, голову свою положил? Да разве только он? А ты — десять лет Сибири? За революцию, говоришь? За вот эту? Чтобы снова мироеды… Да он, Юхим, если бы знал такое, в гробу перевернулся б!

— Не горюй, сестра. Все переменится. Недаром хорошие люди головы сложили. И твой Юхим. Царя уже нет — скинули. А теперь и буржуям черед подошел. Помещикам и фабрикантам. А там и за кулаков возьмемся. Недолго уже им измываться! В Петрограде — слыхала? — наша власть, рабоче-бедняцкая. А скоро и у нас то же самое будет. Не нужно сердце растравлять, давай лучше ужинать.

Но Катря от ужина отказалась: не отогрелась еще. Они поужинают с Марусей потом. Да, может, и Артем подойдет. Катря прислонилась к печке, немного успокоенная ободряющими словами брата, и стала прислушиваться к мужскому разговору за столом.

Заговорил Мусий Скоряк. Опять-таки про свое, наболевшее.

— Или взять их политику с тяглом. Лошадей в имении, правда, маловато, в армию забрали, но волов есть пар тридцать. Нет того, чтоб по очереди либо как там давать тем же солдаткам, бедноте, что без тягла. Колоду какую из лесу привезти, хату подпереть, чтобы не валилась. Куда там! «Нет такого распоряжения». А у кого есть на чем, понавезли лесу, дворы завалили. Твой батько, Грицько, тоже на целую хату уже навез. Наверное, решил женить тебя и сразу же отделить.