Чтение онлайн

Стояли — переговаривались, путаясь в догадках и предположениях. Ведь никогда еще такого не бывало! Время от времени, об этом знали, большаком и вправду гнали из Полтавы на Славгород для Германии вот такие табуны — железная дорога не справлялась, но, чтобы на водопой делать такой крюк, когда можно из «казенного» колодца напоить, — до такого еще не додумывались. Иль такие уже несусветные лодыри охранники, что лень им натаскать воды из колодца? Обмелел, видно? Так в Чумаковых хуторах колодцы есть. Нет, дело не в этом, как видно. А может, на выпас пригнали сюда, на Лещиновские луга, да уж и поить надумали? Однако и такая догадка никого не удовлетворила. Хотя бы потому, что и вдоль дороги пастбищ сколько угодно. Столько незасеянной земли и помещичьей, и крестьянской — овсюг, пырей в пояс, есть где пасти. Было бы что! А предположить, что табун погонят через их село дальше — лесом на Хорол, Ромодан, — никому и в голову не приходило. И до Подгорцев не доберутся, — захватят их, не поможет и пулемет.

Вот так, наверно, и остались бы ветробалчане сбитыми с толку, если бы не случай. Еще когда гнали табун через плотину, внимание к себе привлекли трое мужчин, — простоволосые, в одном белье, шли они понурившись за стадом и впереди тачанки, поддерживая руками свои исподники, с которых, очевидно, были предусмотрительно срезаны пуговицы. Как видно, арестованные. На привале, когда свернули с плотины на выгон, им приказано было сесть на землю потеснее неподалеку от тачанки. Так и сидели они все время, вызывая самим своим видом искреннее сочувствие к себе со стороны крестьян и снова-таки — различные догадки: кто они такие? Куда их ведут? А женщины тут же запричитали: сердешные, да это же они голодные, наверно! И Гармашиха сказала своей невестке — стояли всей семьей у своих ворот в толпе односельчан, — чтобы вынесла из хаты буханку хлеба, а жена Мусия Скоряка послала дочку по кувшин молока — сколько уж там его есть от трех овец! Затем Катря Гармаш велела Остапу отнести все это арестованным. Но Остап схитрил: пускай, мол, лучше дядя Мусий, он у нас разбитной! Скоряк не стал отнекиваться, молча взял буханку хлеба под мышку, в другую руку кувшин с молоком и направился к тачанке. Немцы встретили его веселыми возгласами: «О, зер, зер гут! Гебен зи!» Но когда сказал, что это для арестованных, сразу же помрачнели. А один, похожий на цыгана, даже сердито выругался, да еще такой отборной руганью и на таком чистейшем украинском языке, что Мусий сразу же насторожился. «Давай сюда», — приказал тот же немец. И забрали у Мусия и буханку хлеба и кувшин молока. Потом хлеб переломили все же пополам и, позвав одного из арестованных: «Комен гир!» — отдали половину. А вторую половину разделили между собой. Ели и запивали молоком прямо из кувшина, передавая его один другому. А Мусий Скоряк стоял в двух шагах от них, ожидая, пока опорожнят посуду.

По крайней мере так думали стоявшие в толпе у ворот, внимательно следя — сюда ничего не было слышно — за каждым движением и Мусия, и немцев. На самом же деле Мусий о кувшине тогда совсем не думал, а стоял оторопевший, увидев среди немцев на тачанке одетого в немецкую форму не кого иного, как Теличку Антона, который, уехав еще на троицу в Славгород, так и по сей день не вернулся домой. Увидел и Теличка, что Скоряк узнал его, и не стал дальше таиться, а сказал, натянуто усмехаясь: «Да хватит вам, дядько Мусий, присматриваться. Ну да, Антон. И это все свои хлопцы. А маскарад этот — военная хитрость. Раскумекали?» — «Раскумекал!» — в тон ему ответил Мусий, действительно все поняв сразу. И в тот же миг почувствовал в душе большое облегчение оттого, что немцы это сидят арестованные, а не свои люди. Но одновременно его охватила и большая тревога. Поспешно спросил: «Ну а что ж вы, хлопцы, с ними надумали?» — «А твое какое дело?» — грубо ответил ему похожий на цыгана. «Как это какое?! — уже совсем оправился Мусий. — А в случае чего кто расхлебывать будет? Ты был да сплыл, а мы, которые мирные люди, страдай! Аль думаешь, что для них велика штука пустить дымом и все село?» Тогда сказал третий лесовик, до сих пор молчавший. Как видно, был за старшего у них. «Не хлопочи, старик. Ничего плохого мы им не сделаем». — «Амнистия!» — вмешался в разговор Теличка, может, только для того, чтобы показать Мусию, что и он здесь не последняя спица в колесе. «Отпустим, — продолжал третий, — уж за одно то, что дурака не валяли: без выстрела отдали нам все это стадо. И немалое. Считай, старик, на целый товарный состав. Да еще и пулемет в придачу. Ну а теперь иди себе, папаша. Как бы тебе разговор этот с нами потом боком не вышел». — «Да обо мне никому ни гугу!» — добавил Теличка.

Еще бы! Это Мусий и сам хорошо понимал. Одно дело, когда неизвестно, кто отбил стадо, и совсем другое… Докажи потом, что Теличка был один среди чужих, а не наоборот: все как один ветробалчанские были вместе с ним. Поэтому, вернувшись к своим у ворот, Мусий о встрече своей с Теличкой не сказал ни слова. Да и о самом «маскараде» хотел было промолчать, хоть и подмывало очень рассказать, однако наверняка поборол бы это искушение, если бы добрые соседи не доняли его своими язвительными шутками. И как раз Остап Гармаш первый начал: «Э, дядя Мусий, что ж это вы меня так подвели! Я за вас, можно сказать, поручился — «разбитной», а вы так сплоховали». И пошли один за другим: «Добре, что не растерялся человек. А сделал точно, как в той поговорке: «На тебе грош, да меня не трожь!» — «Они-то хоть спасибо сказали за твою хлеб-соль?» Что? Мусий вздрогнул, услышав эту глупую шутку. Может, если бы это сказал кто другой, а не этот ненавистный ему подкулачник Хома Гречка с Белебня — шел в кузницу да встретил табун на плотине, вот и остановился у первой хаты, чтобы переждать, — Мусий и не обратил бы на эти слова никакого внимания. Но тут невольно насторожился. То, что здесь ляпнул языком Гречка, не беда, а вот ежели по селу начнет болтать эту чушь, а люди ж, не бывши свидетелями того, что и как произошло, гляди, и вправду подумают о нем черт знает что! И во избежание этого решил сразу же выбить всякую почву из-под ног Гречки и оборвал шутки: «Ну и хватит языками молоть всякую чушь — «Мусий сплоховал»! Хотел бы я на которого из вас поглядеть, как бы он повелся, на моем месте бывши. А что уж ты, Остап, так точно в штаны напустил бы от самой нечаянности!» И после этого короткого вступления стал Мусий рассказывать притихшим от любопытства слушателям обо всем, что с ним случилось давеча у тачанки. Рассказывал подробно и почти не давая воли своей в общем-то довольно буйной фантазии. Только и того, что взамен Антона Телички выдумал иного третьего на тачанке (и, конечно, для большей убедительности считал необходимым изобразить его не менее колоритным, чем Теличка), да под конец рассказа на вопрос одного из слушателей — не спрашивал ли у них, куда стадо гонят, может, раздавать обратно людям, у которых немцы забрали, — Мусий возмущенно пожал плечами. Неужто он такой недотепа! Как бы он мог не спросить? И сразу же, одним махом, пересказал свой с ними разговор на эту тему, хотя на самом деле такого разговора и не было. Но, как думал Мусий, вполне мог быть.

— Нет, людям после. Своих дырок, говорят, хватает. Хотя бы с долгами расквитаться. Известно, с какими! Не первый месяц в лесу, и сколько их там — сотни, коль не вся тысяча. Да и каждому есть надобно. К тому же, как говорится, не хлебом единым живет человек. Надо и до хлеба. Добре, что речка через лес протекает — рыбу ловят. Но на всех же не настачишь. Вот и «наодолжались» всякого скоромного — и в Подгорцах, и в Зеленом Яру, и в Глубокой Долине… где только можно было или где сама скотина неосторожно забредет в чащу. Поотдают теперь людям. А то и себе оставят — впрок. Не видно же еще конца-края немецкому нашествию. Да и конец сам не придет. Не кому иному, как партизанам, доведется конец тот делать. А для этого, говорят, целые полки войска нужно сформировать. Людей достанет, а вот с харчами туго. А нужно и обуть, да и амуницию. Для чего же у них там и свои кожевники, и сапожники, и скорняки? Потому как то не армия, то не вояка, ежели хоть и с ружьем в руках, а босой; хоть на коне верхом, а без седла, охлябь…

Пока Мусий рассказывал все это, стараясь выложить как можно больше сведений о жизни лесного края, почерпнутых им из людских рассказов, там кончили поить скот, стали сгонять на дорогу, сбивая в стадо. Трое верховых выехали наперед. И все как один, будто живая иллюстрация к словам Скоряка: хотя и были вооруженные, но все на конях охлябь, а один, крайний с этой стороны, был даже босой — ступнями в веревочных стременах.

Наконец тронулись. Вслед за стадом, как и тогда, шли трое раздетых немцев. А за ними ехала тачанка с переодетыми в немецкую форму партизанами.

Минули школу, волость.

— Ну, теперь можно и по домам, — нарушил напряженное молчание Мусий. — Теперь уж обойдется…

И все-таки на душе у него было неспокойно. Из-за того бисового Гречки. Не уверен был теперь Мусий, что правильно сделал, рассказав при нем о «маскараде». Успокаивал себя тем, что хоть про Теличку не обмолвился ни одним словом. И то хорошо. А уж очень подмывало. Однако и дома за обедом не рассказал ничего про Теличку даже своим. Решил подождать до вечера, а там видно будет, может, расскажет сыновьям. После обеда, по обыкновению, прилег на часок отдохнуть в повети. Но и сон его не брал сегодня. Не скоро, видно, и задремал было, да сразу же и проснулся — разбудил разговор неподалеку у ворот его старшего сына Андрея с кем-то чужим. Спросил чужой, где отец, чтобы сразу же шел в волость, сельский староста велит.

Мусий, не мешкая, пошел в волость, размышляя всю дорогу: зачем вдруг он мог понадобиться старосте? И почему — не в сельское правление, а в волость?

Возле крыльца толпилось немало народу и стояли две подводы. Подводчики — свои, ветробалчанские. Куда же это они снарядились? Но никто толком ничего не знал. Не задерживаясь, зашел прямо в помещение. И только переступил порог, диву дался: за двумя канцелярскими столами, и почему-то отдельно, обедали какие-то незнакомые люди. За одним столом — четверо, с виду обыкновенные крестьяне, и, видно, только с дороги, в запыленной одежде. На расстеленной газете перед ними лежали нарезанный хлеб, сало, зеленый, с грядки, лук. За другим столом сидели двое. Эти тоже были одеты по-крестьянски, но более чисто. На одном из них была даже праздничная сорочка с вышитой манишкой, а поверх — тесный пиджак, явно с чужого плеча. Да и сама манишка почему-то — Мусий не мог этого понять — как-то не пристала ему. «И где он, такой красноголовый, взялся у нас?» — невольно подумалось Мусию. Бросалось в глаза и то, что стол перед ними был застелен по краю вышитым рушником, а на нем, кроме хлеба и того же сала, еще что-то в мисках вареное. «А чего это им такая привилегия?» И вдруг услышал, как один обратился к другому по-немецки. Сразу же понял все. И новая, теперь уж тревожная, мысль пронизала его: «А где же третий?»

В комнате, кроме этих чужих, были еще с десяток человек своих, среди которых Мусий увидел и Пожитько, сельского старосту, да Хому Гречку. Были люди, как видно, и в смежной комнате, ибо, заметив Мусия, Пожитько крикнул кому-то в открытые двери: «Пришел Скоряк!» — и кивнул головой Мусию, чтоб зашел туда.

У Мусия теперь уже тоскливо заныло сердце от предчувствия неминуемой беды. А когда зашел в другую комнату и увидел Жмудя, начальника волостной варты, который, очевидно, составлял протокол, записывая показания Передерия Марка, понял уже, что за беда и зачем его сюда вызвали. Стал настороженно прислушиваться к тому, что рассказывал Передерий. А тот уже заканчивал свой рассказ. И все же Мусий из обрывков фраз, из ответов Марка на вопросы начальника варты представил себе почти полностью весь последний акт представления, разыгранного партизанами на околице села, где живет Передерий, почему он все и видел.

Теперь уже ничем не рискуя, партизаны отпустили всех, кто был при стаде, — и немцев и гуртовщиков. Однако двое из них — один немец и один наш — стали просить, чтобы их не отпускали, а разрешили пристать к ним. Немец просто объяснил, что не хочет попасть в штрафной батальон, а затем в мясорубку на Западный фронт. И все показывал свои ладони — мол, сам из рабочего класса. Вот их и забрали с собой в лес. Хотя перед этим долго спорили те трое на тачанке, особенно один. «Не Теличка ли, часом?» — спросил начальник варты. У Мусия так и екнуло сердце. «Ага, вот именно он, — подтвердил Передерий. — «Ну их к черту, говорит, мало у нас и так всякой сволочи, подосланных шпиков!» Сам, мол, только чудом выпрыснул из беды, а то бы болтался на вербе или осине!» На вопрос начальника варты, какую беду имел в виду Теличка, Передерий ничего не мог сказать. И вообще это все, что он слышал от Телички.

— Ну а ты, Скоряк, что слышал от него? — нарочито так внезапно, чтобы застать врасплох, обратился начальник варты к Мусию.

Однако настороженный Мусий не дал обвести себя вокруг пальца. Сказал, что нигде он Телички не видел. Больше двух недель уж, наверно. Последний раз, да и то случайно, в кузнице — пошел к Лаврену кольцо для косовища сделать, ведь косовица на носу. Вот тогда и видел — заглянул тот зачем-то в кузницу по своим приказчицким делам. А потом слух прошел, что поехал в Славгород с фурой припасов всяких. Но Жмудь тоже был не лыком шит. Он терпеливо выслушал показания Мусия, а тогда снова, будто бы и не слышал, что говорил ему Мусий: «Ну, а сегодня ж, когда носил им харчи? Неужто Теличка так и слова не обронил на все твои расспросы?» Мусий ответил, что никакого Телички он не видел сегодня. Что на тачанке были не немцы, а переодетые партизаны, он сразу же увидел, но все трое были чужие, не местные. Должно быть, Марко ошибся. Но тот упорно стоял на своем: не мог ошибиться — тоже не слепой. И хотя не беседовал с ним, как Мусий, но видел в двух шагах от себя. Да и по голосу… И сколько потом начальник варты ни бился, чтобы согласовать показания этих основных свидетелей, это ему так и не удалось. Мусию даже казалось, что и он также не хотел, чтобы в протоколе шла речь о Теличке, который приходился ему каким-то родичем. Наверное, поэтому не очень и настаивал, не старался вырвать у Мусия иные показания. Но не мог он не считаться и с показаниями Передерия. Тем более что все это происходило на людях. Так и записал в протоколе — противоречивые показания обоих. Но в конце сурово предупредил, чтобы еще хорошенько подумали оба да хорошо все вспомнили. Ибо навряд ли в комендатуре удовлетворятся этим. Будут наверняка еще и сами допрашивать. Взял подписку у них о невыезде из села. А сам должен был немедленно ехать в Князевку. Обязан был лично доставить немцев в комендатуру.