Чтение онлайн

* *

Временами, в самый момент перед погружением в сон, я видел сквозь закрытые веки множество небольших серовато-голубых или розовато-лиловых вибрирующих кружков. Теперь я мог бы описать эту структуру как нечто напоминающее лягушачью икру, которая находилась на самой границе моего поля зрения. Сначала эти круги были пустыми, но вскоре в каждом круге появлялись маленькие оскаленные рожи с пронзительно смотрящими глазами голубовато-стального цвета, при этом я слышал хор издевательских голосов, говоривших скороговоркой, как бы в такт с вибрациями: «That is it, you see! That is it, you see!» Они всегда говорили одно и то же, но я так никогда и не смог выяснить происхождение этих слов или разгадать их смысл, если он вообще был. И, так как появление этих лиц всегда предвещало особенно неприятный кошмар, я стал бояться их появления.

Такое положение дел просуществовало два-три года, хотя следует помнить, что лишь с неравными промежутками в несколько недель я видел эти круги, а затем пришла совершенно необъяснимая развязка. Однажды вибрирующие круги появились вновь, поначалу пустые, но вдруг они стали наполняться маленькими стеклянными бутылочками для чернил и кошмар не наступил! После этого я стал совершать трюк детского волшебства. Когда появлялись пустые круги, я давал команду: «Да превратятся они в чернильницы!» (в те дни я путал бутылочку чернил с чернильницей). И точно, появлялись маленькие стеклянные бутылочки и никакого кошмара. Но если я слишком торопился, или оскаленные рожи появлялись первыми, тогда я слышал их бессмысленные слова, и затем следовал кошмар. Этот странный случай представляет собой хорошую иллюстрацию силы внушения, но имеет также и глубокое значение, так как в нескольких из своих внетелесных переживаний я замечал за золотистым сиянием, наполняющим комнату, этот еле заметный вибрирующий занавес из круговых ячеек. Я не знаю что это такое, но я уверен, что они всегда присутствует на заднем плане (во время внетелесного переживания), и их можно увидеть, если сосредоточить на нём внимание, хотя они и остаются часто незамеченными из-за отвлекающего характера других явлений. Только вот в моих опытах с проекцией эти вибрирующие круги оставались пустыми. Лишь в раннем детстве в них появлялись злые рожи или дружественные чернильницы.

* *

В комнате, в которой я спал, находился газовый светильник, который уже успел стать предметом старины. Сквозь прозрачное стекло светильника я мог видеть яркое веерообразное пламя с центральным конусом тёмнофиолетового или тёмно-синего цвета, из которого вверх вырывались маленькие красные искры. Я по обыкновению наблюдал за этими восходящими искрами в дремотном состоянии — то, как они пересекали тёмное пространство и терялись во внешнем сиянии — и при этом иногда неожиданно «происходило что-то не так». Свет от газового пламени тускнел, и комнату заливал уже другой свет — таинственный, бледно-золотистый, идущий из ниоткуда. Слышался странный шум — потрескивание и пощёлкивание, в то время как маленькие вспышки голубого пламени, подобно миниатюрным молниям, выскакивали из углов комнаты. А затем являлся призрак — человек с изуродованным лицом, или волк с огненными глазами, или лев, или огромный змей, или большой чёрный медведь ростом до потолка — всё это я видел в разное время. А я только вопил, и вопил. Призрак стоял вполне спокойно, грозно на меня смотря, и я мог слышать, как моя мама взбегает по лестнице в ответ на мой отчаянный крик, но как только она поворачивала дверную ручку, страшилище исчезало и всё снова «ставало на свои места».

Должно быть, это очень раздражало мою мать, но она всегда была со мной доброй и ласковой. Она, конечно же, думала, что мне приснился сон, и убеждала меня, что это всего лишь кошмар. Ну, теперь-то я знаю, что это не так. Эти переживания, которые были довольно редкими и вероятно закончились к тому времени, когда мне исполнилось шесть лет, несомненно, явились следствием самонаведенного транса от пристального всматривания в газовое пламя. Подобные призраки, световые и звуковые явления — обычное дело в трансовом состоянии, которое является прелюдией к сознательной проекции. Есть, однако, одна вещь, которая всё ещё озадачивает меня: я не могу понять почему мои крики не прерывали транс до того как моя мама входила в комнату. Возможно, моя память оказалась ненадежной в отношении точного момента исчезновения призрака, но я чувствую, что это ничего не объясняет.

Только в одном подобном случае мне не было страшно. Я имею в виду случай, когда мне померещилось, как какой-то маленький, смешной паренёк, весь в коричневом, очень похожий на тех гномов, от вида которых в наши дни каждый уже немного устал, взобрался на мою кровать и широко улыбнулся. Он указал на каминную решётку, находящуюся рядом, на которой затем появился яркий световой круг, напоминающий круг от проекционного аппарата, но я не думаю, что видел хотя бы один из них в то время. В этом круге стала показываться сначала туманная, но постепенно приобретающая очертания, очаровательная, ярко расцвеченная картина скотного двора. Всё пребывало в движении. Лошади, коровы, собаки, и т.д., все двигались; в пруду плавали утки; и женщина в голубом платье махала рукой из дверей дома. Вскоре картина угасла, гном удалился с прощальным поклоном и улыбкой на лице, и я остался один, кажется бодрствующим и удивлённым. Главным интересным моментом здесь является световой круг, поскольку в последующие годы мне снова предстояло его увидеть, хотя уже и без гнома и скотного двора, к тому же, и другие исследователи отмечали подобное явление.

* *

Есть у меня соблазн рассказать ещё об одном событии из раннего детства, хотя оно и не имеет прямого отношения к предмету проекции. Я лежал днём в кровати и был очень раздосадован — возможно, я слишком плохо себя вёл и был отправлен в постель раньше обычного. Жизнь казалась скучной, родители несправедливыми, а отправиться спать означало видеть сны и скорее всего плохие. Но ничего не поделаешь. Итак, я закрыл глаза, и сразу же услышал восхитительнейшее звучание, похожее на звучание небесных серебряных труб. Вновь открыв глаза, меня ждало удивление — я заморгал от слепящего утреннего света,... ночь закончилась! Казалось, она прошла в одну секунду, и спустя почти пятьдесят лет это остаётся единственным событием такого характера. Хотя я могу просыпаться, не помня сновидений, всё же я чувствую, что находился в постели несколько часов, к тому же остаётся чувство, что сновидение было, только я его не помню.

* *

Да!.. Великие перемены произошли на улице Seven Sisters Road. Веселые маленькие забавные конки уже давно отправились на свалку, а лошади, что их тащили — пасутся на Елисейских полях, по крайней мере, я надеюсь на это. Однако старый дом всё ещё стоит, и время от времени, я прохожу этой дорогой, чтобы взглянуть ещё раз на окна тех комнат, в которых «происходило что-то не так» так много лет назад.

В самом парке Финсбери изменения не такие большие. Деревья, что мы знали, всё ещё величаво стоят, как и один из питьевых фонтанчиков, которым мне запрещено было пользоваться. Иногда, когда я сижу там, я могу видеть, пусть и в воображении, одну очень милую даму, красота которой никогда не угаснет. Она приходит сквозь годы, чтобы поприветствовать меня, а маленькие золотистые кудри, что венчают её лоб, сияют в лучах солнца.

После событий, изложенных в предыдущей главе, может показаться немного неожиданным то, что сновидения вызвали во мне такой всепоглощающий к себе интерес; но на протяжении моего юношества моё здоровье всё улучшалось, и атмосфера преследующих кошмаров тех лет осталась в прошлом. И теперь, в мои пятьдесят, я всё ещё остаюсь чувствительным, но достаточно крепким орешком.

Будучи школьником, я в целом был вполне нормальным: двигателе-моделирование, пневматические ружья, зрелищные химические эксперименты, самодельные фейерверки (преждевременно взрывающиеся), белые мыши, марки, бокс, гимнастика, гребля, и катание на велосипеде — так проходила жизнь, достаточно приятно, и внешне лишённая необычных психических событий. Полагаю, что я был необычен в трёх вещах, которые я опишу очень кратко ради того, чтобы дополнить картину этой переходной стадии, которая соединяет (во времени) непонятные события моего раннего детства с началом моих исследований.

Когда мне исполнилось тринадцать, я потерял свою мать, а через шесть месяцев за ней последовал мой отец. Дни в парке Финсбери закончились, и я отправился жить к своему деду в Саутгемптон. Я был слишком молод, чтобы полностью осознать свалившееся на меня несчастье, но, по крайней мере, оно изменило моё отношение к смерти, которой, до этого случая, я весьма боялся. И хотя умирать, должно быть, болезненно, я чувствовал, что за могилой я точно встречусь со своей мамой и эта мысль лишила таинственный загробный мир большинства его ужасов и сильно возбудила мой интерес к проблеме жизни после смерти. Красивая мама, сильный папа — ещё недавно судьи моей судьбы — где они теперь? Что с ними случилось? Я читал журнал «Лайт» и Стейнтона Мозеса. [5]

С подачи школьного друга я окунулся даже в столоверчение и планшет [спиритизм], но результаты были ни убедительными, ни поучительными. Вскоре, я бросил эти эксперименты, но продолжал читать о спиритизме всё, что попадалось мне под руку.

Моя вторая необычность была почти что стыдом и очевидным доказательством, что Фокс действительно чокнутый, т.к. я был поэтом и люди, которым всегда всё лучше известно, предрекали мне большое будущее. Поспешу добавить, что действительно замечательным перспективам моих школьных усилий не суждено было сбыться. Талант дозрел до некоторой степени, но позже, когда мои научные занятия стали поглощать меня всё больше и больше, моя муза помахала мне рукой и удалилась. Теперь я сомневаюсь, все ли те ранние поэмы были работой лишь моего сознания. Часто у меня возникало чувство неуютности и беспокойства, и тогда я знал, что сейчас буду писать следующую «поэму». Затем, сразу же, в моём мозге образовывались слова, и я чувствовал ритм. Да, сейчас я склоняюсь к мнению, что какой-то развоплощённый поэт пытался извлечь музыку из очень простого инструмента попавшегося в его распоряжение. Вот почему я это считаю заслуживающим упоминания в этой книге.

Третья моя необычность имеет прямое отношение к нашему предмету — астральной проекции. Хотя я был не безразличен к прелестям Дня, его тёмная сестра Ночь была мне намного дороже. День в основном оказывал поверхностное воздействие на пять чувств, но Ночь проникала глубже и, возможно, достигала до шестого. Я был очарован луной и звёздами и величественным небосводом. Иногда зимой эта страсть к Ночи брала верх над моей любовью к уюту. Подчиняясь её странному зову, я чувствовал себя обязанным покинуть уютный очаг и свои марки, и пойти гулять по одинокому пустырю под чарующими звёздами. А иногда я взбирался по лестнице, приставленной к старой римской стене, которая ограничивала одну сторону нашего сада, и сидел полузамёрзший, созерцая прекрасную луну. Да, я любил Ночь, но разве она не царица той зачарованной местности — Царства Сновидений?