Чтение онлайн

Патриарх замолчал и, нахмурившись, склонил голову к доске. Он взял в руки ферзя и принялся рассеянно поглаживать фигурку указательным пальцем.

— Где же Вы намерены их спрятать? — спросил священник.

Прокопий, оглянувшись по сторонам, наклонился к его уху и прошептал всего несколько слов.

— Вы уверены, что там реликвии будут в безопасности?

— Уверен, — отрезал Прокопий. — Место уже подготовлено. Я сам положу их в тайник, после чего работники пустят воду.

Владыко поднялся, прошелся по саду, отечески, словно юного отрока, погладил дрожащей ладонью невысокий розовый куст.

— Но что будет, если город действительно падет и, ни Вы, ни я… — Патриарх внимательно посмотрел на вершину устремленного в небо кипариса. — Ведь тогда реликвии так и останутся во мраке…

— Я подумал об этом и оставлю в одной из духовных книг библиотеки путеводную нить тем, кто придет с истинной верой. Если ей суждено погибнуть, это будет означать конец нашего мира, а значит, реликвии уйдут вместе с ним. Но если книгу суждено будет прочесть, то человек, который это сделает, вряд ли окажется невежественным варваром, следовательно, он сможет понять и найти скрытое до времени. Его задача не будет слишком сложной, — взгляд Прокопия упал на шахматную доску.

— Да, Владыко, подсказка будет простой.

В Галате — европейской части Стамбула, города и без того шумного, — царила атмосфера праздника и какого-то нервного возбуждения. Как оказалось, гильдии городских ремесленников проводили в этот день свой ежегодный парад, традиции которого терялись едва ли не во временах Сулеймана Великолепного.

Наши путешественники прибыли как раз в разгар этих весьма своеобразных торжеств, когда содержатели лечебниц для душевнобольных вели по улице живописную толпу из пары сотен пациентов. Последние были закованы в позолоченные цепи, их поочередно весьма убедительно пичкали лекарствами и картинно били. Зеваки ликовали, сотрясая воздух одобрительными выкриками. Затем перед зрителями на повозке, запряженной могучими волами, проехало духовное лицо, весьма истово декламирующее Коран. Мальчики в белоснежных одеждах, окружавшие это лицо, тоже во всю «шевелили строку», на разные лады подвывая детскими голосами и закатывая глаза. Впрочем, вокруг и без того стоял гвалт, а посему насладиться красотой восточных рифм не было никакой возможности. Да и оценить силу стиха изо всей компании мог разве что один Иоганн Карлович.

Гильдия палачей протащила повозки с экспозицией, в которой были заявлены семьдесят семь орудий пыток. При виде этакого изобилия впечатлительному Зауберу сделалось нехорошо, а у Сергея что-то противно зашевелилось и заскребло в животе. Особенно, когда один из участников парада, изображавший сторожа, резко дунул в свой медный свисток.

— Какая прелесть — средневековье! — поморщился Гроза морей. — Надеюсь, четвертовать никого не будут, иначе я зря обедал.

Неприятное впечатление дополнила процессия скорняков с уродливыми чучелами животных, набитыми соломой. От них нехорошо пахло. Но еще большую вонь распространяли рыбачьи повозки, на них были выставлены не только гарпуны, сети и корзины с рыбой, но и подвешенные на пеньковом шнуре дельфины, морские львы и другие диковинные существа, изъятые рыбаками у моря. Нарышкин бросил взгляд на Мишель, но в прошлом рафинированная француженка даже не поморщилась, наблюдая вполне варварское зрелище.

«Привыкла, видать», — подумал Сергей и продолжил вглядываться в толпу. Одно женское лицо на другой стороне улицы показалось ему знакомым, но толком рассмотреть его Нарышкин не успел. Его толкнули, все смешалось, толпа резко отхлынула назад, уступив дорогу очередной процессии. На сей раз это были укротители львов. Они вели хищников на поводках, тыча им под нос, куски оленьего мяса, как потом выяснил Сергей, обильно сдобренного опиумом. От наркотика львы выглядели несколько сонными и одуревшими, но, тем не менее, должное впечатление на собравшихся жителей Стамбула произвели.

А Нарышкина порадовали стамбульские нищие — несколько тысяч попрошаек тоже прошли парадом вслед за львами. Эта группа горожан пахла паче всех вместе взятых. Здесь были слепые и хромые, безрукие и одноногие, босые и даже совсем голые. Были и вовсе редкостные уроды, достойные содержания их в петербургской кунсткамере. Особым искусством блистали перед народом эпилептики. Они тут же на глазах у всех изображали припадки и от души корчились в судорогах, катаясь в дорожной пыли. Изрядно повалявшись, они прекращали показательные корчи, вставали, и, утирая с губ пену, как ни в чем не бывало шествовали дальше вслед за главой гильдии, восседавшем на осле.

Этот человек вызвал живейший интерес Нарышкина.

— Ба, а вот и наш знакомец! — Сергей тронул Заубера за локоть и показал на тощего наездника, украшенного незаурядным синяком в пол-лица. — Не узнаёте этого красавца?

— А Вы хорошо его приложить, Серьожа! — усмехнулся Иоганн Карлович, разглядывая живописного предводителя нищебродов.

Парад завершали школяры в бумажных шапочках, игравшие на тамбурах.

— М-да, познавательно, — неопределенно сказал Гроза морей.

— Это есть восток, Серьожа, — резонно заметил Заубер.

Главной целью визита в Галату был съем жилья для Нарышкина. После ночного переполоха, который он учинил в доме Мишель, оставлять его там было бы неблагоразумно: по махалля могли пойти нежелательные слухи. Впрочем, они сразу же и пошли, поэтому любвеобильная француженка, несмотря на свою видимую независимость и эмансипацию, решила «от греха» переправить Сергея за Босфор. Тем не менее, пословица «С глаз долой — из сердца вон» в этом случае не действовала. Мишель, судя по всему, намеревалась превратить будущее жилье Нарышкина в дом их совместных свиданий. Обо всем этом Сергей догадывался, но виду не подавал. Действия вдовы пока были ему только на руку.

Подходящий дом нашли неподалеку от древней Галатской башни. Всезнающий Заубер пояснил Нарышкину, что здесь издавна селились иноверцы: генуэзские купцы когда-то основали в этом месте колонию и добились у византийского императора почти полной ее независимости. При турках Галата также осталась районом со своим особым устройством. В течение веков заправляли в ней итальянцы, именовавшие колонию не иначе, как «великолепная община Пера». По-гречески это означало «там». Сначала «там» были холмами за крепостными укреплениями Галаты, а потом так стали называть и весь генуэзский район. Здесь всегда жило множество неверных — греков, армян и евреев. В последнее время к ним добавились сыны туманного Альбиона, славяне Адриатики, немцы, французы, испанцы шведы и даже представители американского континента. Коренные жители Востока попросту тонули в этом этническом котле, едва выделяясь из толпы своими одеждами. Пользуясь близостью к Золотому Рогу и Босфору, в этом человеческом муравейнике оседали всевозможные любители легкой наживы — моряки, купцы, авантюристы, готовые по первой необходимости сорваться с мест и отплыть за горизонт на поиски приключений.

Последнее обстоятельство Нарышкину весьма понравилось.

— Стало быть, мы здесь будем как дома, — заявил он, широко улыбаясь вдове.

Галата действительно могла смело претендовать на право считаться самым космополитичным местом на земле. Этот город в городе нельзя было назвать ни Востоком ни Западом. Ее темные, душные, грязные улицы и базары наполняла столь разноязыкая, крикливая и пестрая публика, что казалось, весь этот сброд собрался здесь для того, чтобы строить вавилонскую башню. Однако никто ничего не возводил, и лишь башня Галаты, увенчанная островерхой шляпой черепичной крыши, возвышалась над местностью, напоминая о смутных, библейских временах.

Турки любили попугивать своих детей нечестивой Перой, где, якобы, день и ночь на улице с непокрытой головой валяются пьяницы. Существовала даже поговорка: «Кто говорит Галата, тот говорит таверна». Заведение главного инспектора вина находилось рядом с воротами Перы, однако мало кто в округе мог сказать, чем занимался этот чиновник. Вино рекой текло из знаменитых галатских виноградников прямо в таверны, которые держали греки.

— Это нам подходит, — констатировал Сергей, узнав про виноградники. — А то у правоверных и горло промочить как следует не чем.