Авантюристы
Шрифт:
Он поник головой и, слегка раскачиваясь, запел с чувством: «Уж ты ми-илая моя, сама виноватая… Титьки выросли большие, голов-ва лохматая!»
— Найн, — пытаясь нацепить на расквашенный нос разбитое penz-nez, ухмылялся Заубер. — Мы не должжен отступайт!
Последовавшие за этим несколько дней каждый занимался своим делом, но по отношению друг к другу партнеры старались выказывать редкую вежливость и предупредительность, однако, встречаясь нос к носу, что, впрочем, бывало нечасто, они смущенно улыбались и отводили глаза. Сергей, не имея четкого плана, начал поиски Катерины, и они вместе с Мишель окунулись в солнце и воздух Истанбула, ветер в каменных иглах минаретов и море, в котором отражалось высокое небо.
Сергею нравился этот город, все эти яркие ткани, мечети, запахи специй и подведенные сурьмой глаза встречных незнакомок. Плохо было только то, что среди этих глаз не встречалось васильковых очей Катерины. Совесть, и без того донимавшая его, материализовалась в виде злобных взглядов, которыми бомбардировал его мрачный, ушедший в себя Степан. Муки совести привели к тому, что Нарышкин попытался было манкировать своими обязанностями в отношении Мишель, на что та ответила Сергею ночным скандалом с классической истерикой, заламыванием рук и битьем посуды. Под утро она долго рыдала у него на плече, после чего собралась, привела себя в порядок и, оставив возлюбленному некую сумму «на проживание», велела ждать несколько дней, ничего не предпринимая. Нарышкин последовал совету и ничего не предпринимал, за исключением того, что слонялся по душным, крикливым улочкам и переулкам Галаты, временами пускаясь в исследование содержимого заведений, в коих подавали горячительные напитки. Терентий и Заубер, усталые и перепачканные грязью, возвращались в свою комнату поздно ночью, когда Гроза морей уже во всю храпел, разметавшись среди подушек. Но сны его были беспокойны…
Катерина, наклонившись над ним, смотрела с укоризной. Лицо её выглядело печальным. Нарышкин хотел было объяснить: то, что произошло, было необходимо для дела; соврать, что между ним и француженкой ничего такого особенного не произошло, но слова застревали в горле, и наружу вырывалось какое-то нелепое бормотание.
Сергей попытался ее обнять, но Катерина выскользнула и погрозила Сергею пальчиком. Нарышкин двинулся к девушке, но та стала отступать, а потом вовсе бросилась прочь. Гроза морей поспешил за ней, еле шевеля чужими, ватными ногами. Катерина уходила от преследования бесконечными анфиладами незнакомых комнат, открытыми террасами, лестницами с деревянными перилами, гулкими залами и темными коридорами. Нарышкину казалось — вот-вот он схватит ее за руку, но в самый последний момент Катя увертывалась, и Сергей ловил пустоту.
Наконец они оказались в комнате с одним только выходом, Нарышкин растопырил руки и попытался загнать девушку в угол, тогда Катерина сорвала со стены икону и выставила перед собой.
— Что, поцеловать хочешь? — зло усмехаясь, спросила его Катя, — Не меня, Её целуй! — закричала она, вздымая икону над головой.
— Иверская, — успел подумать Сергей, но вместо светлого лика Богородицы с иконы елейно и томно улыбалась Мишель…
— Я недостоин, недостоин! — крикнул Нарышкин…
…и проснулся. Из высоко расположенного окна бил луч света, где-то совсем рядом на улице противно завывал муэдзин, от дешевого вина подташнивало, и на душе у Сергея было гадко. Поднявшись и кое-как приведя себя в порядок, он отправился в общий зал таверны, где занялся самолечением. То есть принялся поглощать порцию популярного в Пере лекарства для тех, кто перебрал накануне. Называлось это снадобье «ишкембе чорбасы» и представляло из себя суп из бараньей требухи с лимоном и уксусом. За этим занятием его и нашли компаньоны.
— Ну, будет Вам, сударь мой, прохлаждаться, — без укора сказал Терентий, заглядывая в тарелку к барину. — Что Вы тут как сыч в дупле сидите?
— Друг сердечный, таракан запечный, пора дело делать, Серьожа, — бодро посверкивая новыми стеклами, почти чисто выговорил Заубер и осторожно хлопнул Нарышкина по плечу. Сергей оторвался от тарелки и прищурился, глядя на компанейцев.
— А вы неплохо снюхались, как я погляжу!
— Хватит телепкаться, — улыбнулся Иоганн Карлович. — Надо немного мыслить.
Как говорят в Россия: одна голова хорошо, а два лучше.
— Ну, моя-то сейчас вряд ли что сообразит, — Нарышкин отхлебнул «ишкембе чорбасы». — Извольте видеть: поправляюсь… после вчерашнего… и вообще, мне кажется, я не достоин искать реликвии. Что я вам Перцифаль какой-нибудь? Обычный отставной поручик, плевка жалко… В бабах, вот, запутался… К тому же, соблаговолите заметить, — пьющий человек…
— Через фюнф минут — на улица, — безапелляционно объявил Заубер.
Когда попали в старый город, солнце уже выкатывалось из-за крыш. Стамбул наполнялся разноголосьем, шумом и суетой, чтобы потом, после знойного дня, усталым и довольным отвалиться на мягкие подушки диванов и вновь предаться сладкой лени вечернего спокойствия. Открывались всевозможные мелкие лавчонки, кондитерские подслащивали утренний воздух медом и корицей. Груженые товаром ослики покорно семенили на рынок, а разносчики уже во всю галдели, предлагая всем желающим жареные каштаны, напитки и лакомства. Кричали чайки, стайки турчанок в разноцветных чадрах, словно бабочки в коконах, неторопливо вились по мощеной дороге по направлению к базару, скользя мимо высоких резных городских оград, мимо домов, увитых плющом и виноградом, мимо особняков, прячущихся среди деревьев, чьи раскидистые кроны бросали густую тень на пыльные каменные мостовые. Слышно было, как загорелый усатый точильщик с тележкой, переходя от улицы к улице, громким голосом оповещал горожан о своих услугах.
Чумазые чистильщики обуви уже расположились на своих скамеечках, ожидая прохожих. Жители города наполняли кофейни, в которых дымились и позвякивали на серебряных подносах миниатюрные тюльпановые чашечки, а гостей угощали анисовой ракы, долмой, халвой и лукумом. Мужчины в фесках, развалясь на плетеных стульях, чинно потягивали свои напитки или склонялись над нардами…
— И все же надо попробывайт, я уже переводить манускрипт, — втягивая ароматы свежесваренного кофе, говорил Заубер. — Это есть византийский стих. В нем находиться отгадка! Я запомнить его наизусть!
Иоганн Карлович приостановился и, щурясь на солнце, принялся нараспев читать древние вирши. Если отбросить произношение, с которым Заубер с помощью Терентия пытался бороться, то стихи звучали так:
Они в стальных доспехах, в чешуе кольчужной, Пропахшие вином и луком, конским потом. С крестами на груди, но не с крестами в сердце, И угрожают нам своим оружьем. Они как варвары Дары Святые не приемлют, Для них они — добыча в жаркой битве, да и только, Которую, схватив нечистыми руками, Кладут в мешок и зарывают в землю. И это лучшее, быть может, что осталось Сокровищам Святых Реликвий Византии. Они возьмут и станут пить из кубка, В котором кровь Его по капле собиралась, Хмельную брагу, и своим блудницам Прикроют наготу покровами Пречистой. Погрязших в ереси и блуде иерархов Венчать венцом терновым дерзко станут, Но под шипы подкладывая войлок, Чтоб боль им враз не исказила лица И обнажила сущность их стремлений Все изничтожить и креста частицы Пустить в своем безумстве на лучины, Склоняя перед дьяволом колени. А если копие им достается в руки, То реки крови христиан прольются, И тьма египетская сменит свет небесный, Жизнь человека обрекая мукам. Так скрой же Истину Живую от позора, От разграбленья спрячь, укрой надежно. Пусть варвары потешатся обманом — Не будет в этом верному укора. Когда ж минуют времена лихие И в алтарях опять зажгутся свечи, И светлые затеплятся молитвы, Верни на место все Дары Святые. Для этого спустись во мрак на западе от скачек, Там тысяча и дерево одно стоят на кронах друг у друга; В срединной роще, как войдешь, сочти деревья От крайнего по восемь влево, вправо, На этом поле, сам с собой играя, На третий ряд бойцов своих сдвигая. И если конница противника к царю поскачет дважды, Ее слоном ты грозно должен встретить. Свети свечой: в том месте будет рыба, Под ней сокровища ты обретешь однажды.— Ну и где находятся эти тысяча и одно дерево, да еще и на кронах друг у друга? Околесица какая-то. И что значит «конница к царю поскачет дважды»? Белиберда! Чистая надуванция. Может быть, ты неверно перевел? — возмутился Гроза морей.
— О-о найн! — с оттенком трагизма воскликнул Заубер, будто обманутый муж в немецкой опере. — Мне казаться, я все правильно понимайт, я тут весь день ломаль над этим свой голова… и сломаль!
Иоганн Карлович патетически ткнул перстом в гущу пыльных черепичных крыш. — Там, на западе от скакачка, вы понимать?
Он не очень убедительно изобразил жокея, причмокнув губами и ударив себя по ляжке воображаемым хлыстом.
— Биржа извозчиков? Контора дилижансов? Ипподром! — догадался, наконец, Нарышкин.
— О да, это место называться «гипподром». На западе от него находится цистерна Филоксена! — немец радостно, как младенец, заулыбался.
— Я понял, — сообщил Гроза морей, — но… как всегда ничего не понял.
— О, это есть проще парной репа, — поспешил объяснить Заубер.
— Всецело доверяю твоему чутью, герр Мюллер, — отреагировал на его радость Нарышкин, поспешно давая понять, что никакие объяснения не принимаются.
— Не хватало еще, чтобы я целый день «голова ломаль», — буркнул он в сторону.
Нужное место действительно находилось неподалеку от ипподрома. Нарышкин запрокинул голову, оглядывая грандиозное сооружение, печально известное трагическими события восстания «Ника», когда по приказу Юстиниана здесь было перебито тридцать тысяч недовольных правлением императора жителей Константинополя. Однако факт сей был скрыт для отставного поручика под спудом времени и библиотечной пыли, а посему Сергей сказал просто: «Эх, ма!». А потом добавил веское «да-а!». Этими возгласами его комплименты архитекторам, равно как и скорбь по поводу Юстиниановых бесчинств, ограничились.