Чтение онлайн

— Все, Фатима… Зарема… Гюли, как там тебя, алесс! Довольно…

Женщина потянулась, как сытая кошка, и, подложив руку под голову, стала откровенно разглядывать своего героя.

Tres bien? [14] — лениво протянула «одалиска».

Oui! [15] Еще бы, — произнес Нарышкин с хрипотцой.

Красавица грудью прильнула к Сергею и быстро-быстро залопотала ему на ушко фривольные и жаркие французские комплементы.

— Ну вот, опять! Что у вас тут в туретчине мужики перевелись, что ли, — сонно ухмыльнулся Сергей. — Je ne comprends pas! [16] Ну погоди ты, ненасытная… Mademoiselle, faites apporter… [17] А, черт! Как там по-французски? Мясо… еда, кушать… de viande, un fromage, du raisin… [18] Так, что ли?

Нарышкин жестом показал, что голоден.

— Oui! S'il vous plait. [19]

Она вскочила и нимало не стесняясь, накинула на себя сброшенный Нарышкиным халат, распахнула двери и, прокричав распоряжения уже по-турецки, захлопнула их вновь. Спустя всего пару минут в опочивальню тихонько постучали.

Сгибаясь в поклоне и осторожно ступая, в комнату втиснулся амбал с непроницаемым бабьим лицом, он тащил поднос уставленный яствами. Красавица забрала у слуги еду и поспешила к Сергею.

— Бон апетит, ханум! — сладенько пропищал слуга неожиданно тонким, евнухоидным голоском и задом выпятился в двери.

На большом серебряном подносе, испещренном червяками арабской вязи и прихотливыми восточными узорами, оказалось вино, фрукты и сладости, но самое главное — это куски сочной ягнятины, горкой высившиеся на синем керамическом блюде. Гроза морей даже зарычал от удовольствия, отправляя в рот первый кусок жаркого.

— Э… comment vous appellez-vous? [20] — мучительно вспоминая заученные с детства французские фразы, поинтересовался Сергей, едва утолив голод.

— Je m'appelle [21] Mishelle, — «турчанка» подхватила с подноса кусок халвы и, смеясь, залепила Нарышкину рот.

— Тьфу ты… Вот те раз, Мишель! Мишка, то есть, выходит! Ну да, Мишель — то у французов женское имя, — вспомнил Нарышкин и, не зная, что сказать, добавил:

— Так ты француженка, значит? Je viens de Russie, et vous? [22] А ты из Франции, стало быть? Из Парижа?

— Oui! Oui! Bon appetite! [23] — Мишель вновь заклеила Нарышкину рот чем-то сладким. На сей раз это был поцелуй.

— Карагез, — добавила она, неохотно отлепляясь и истомно потягиваясь. — Аh, Serjoza… que ce beau! [24]

Первую вылазку в город сделали после обеда. В карете поместились сама хозяйка с евнухом, естественно Нарышкин, верный Терентий и Заубер. Слишком расторопного Моню вместе с обиженным, замкнувшимся в себе Степаном оставили от греха подальше в усадьбе под присмотром амбала-слуги. Все переоделись в чистое белье, приготовленное предусмотрительной Мишель: европейские сюртуки и новые красные фески. Сама хозяйка также была в феске, похожей на мужскую, и длинном фиолетовом дивной красоты бархатном платье, отделанном лебяжьим пухом и серебром.

— Ну как? — улучив момент, украдкой поинтересовался Заубер, кося глазами в сторону женщины, увлекшейся чем-то интересным за окном экипажа.

— Недельный пансион, пожалуй, заработал, — устало пробормотал Нарышкин. — Она меня то «Карагезом» величает, то, как бишь его, …«гюрещи».

— «Гюресчи», — поправил Иоганн Карлович, пряча усмешку. — Это значит «борец»!

— М…м… — протянул неопределенно Нарышкин, — а «Карагез»?

Заубер замялся, неловко посмеиваясь, и глядя в пол.

— Как это говорить по-русски… — он долго подбирал определение. — Ну, это есть такой народный Петрушка.

— Как у нас на ярмарках?

— О да! Только вместо большой длинный нос, у него… ну, Вы понимаете, — Иоганн Карлович выразительным, но не совсем приличным жестом показал, что именно у Карагеза является выдающейся частью тела.

— Да уж… — Нарышкин хмыкнул, смутился и слегка запунцовел. — Скажешь тоже…

Через время он, уже с трудом подавляя зевок, бурчал, очевидно, продолжая сумбурный внутренний диалог:

— «Гюрещи», говорит. Какой, к чертям, «борец», когда я все больше со сном борюсь, а она, чертовка, вишь ты — ни в одном глазу. Если так и дальше пойдет… кель гонт… кискесе… — Сергей не договорил и задремал, убаюканный плавным покачиванием кареты.

— Медвьедь, — улыбнулась Мишель.

Часть дороги Нарышкин проспал, похрапывая и сладко причмокивая, сопровождаемый теплым, насмешливым взглядом молодой женщины. Разбудили его, только когда карета подъехала к пристани, где нужно было сесть в лодку, чтобы переправиться через залив. Гроза морей, сонно морщась, вылез из затемненного закрытого экипажа, и на него сразу обрушился водопад солнца, свежего морского ветра и оживленного людского гомона. Впереди был хорошо знакомый по гравюрам в «Ниве» залив Золотой рог — дна из красивейших гаваней в мире, отделяющая Стамбул от его предместий Перы и Галаты.

У причалов пританцовывали на волнах изящные, хрупкие на вид каики, похожие на удлиненные турецкие туфли с высоко загнутыми носами. Здесь же, слепя белизной парусов, столпились сотни судов под флагами, должно быть, всех мировых держав. Между парусниками сновали, попукивая дымком, паровые катера.

К воде спускались мраморные ступени, к ней подступали многочисленные торговые лавки, павильоны и кофейни, из которых доносились ароматы пряностей и крепкого местного кофе. Позади среди роскошных садов, пиний и стройных кипарисов прятались зубчатые крепостные стены, дома, дворцы и купола мечетей. Набережная была запружена народом. Слышалась турецкая, армянская, еврейская и бог знает чья еще речь. Все это перемежалось с выкриками лотошников и гортанными командами лодочников-каикджи. Особенно много в толпе было женщин и детей. Отцы семейств, по-видимому, проводили время за кофеем или молитвой. Целые стаи собак, безмятежно высунув языки, дремали, прячась в тени под деревянным дебаркадером. Рядом разложили свои товары бродячие торговцы кальяном, шербетом, фруктами, вареной кукурузой, мелкими сувенирами — арами азиатских берегов. Здесь же с заплечными бидонами сновали бродячие торговцы различными водами, сладким сиропом и шербетом. Общий колорит разнообразили яркие пестрые одежды, над которыми колыхались белоснежные тюрбаны, разноцветные чалмы, красные фески и расшитые золотом тюбетейки.

Мишель жестом указала на большую белую с зеленым обводом и золотым позументом лодку, скользившую по глади бухты. Ее многочисленные гребцы были одеты в одинаковую бело-голубую форму.

— Это лодка султан, — сказал Иоганн Карлович, пояснив, что владыка империи Османов, по всей вероятности, направляется в одну из мечетей на молитву, а за ним на отдельных судах, держась в кильватере, следует хранитель султанской чалмы и прочая челядь.

Народ на берегу приветствовал небольшой караван поклонами и возгласами восторга: «Падасахим чок яса» — «Да здравствует султан!». Нарышкин, поддавшись общему настроению, хотел было также преломиться в поклоне, но, измерив на глаз расстояние до султанской лодки, передумал.

— Все равно не оценит, — решил он и лишь небрежно кивнул головой угнетателю балканских славян.

Один из слуг Мишель, кучер кареты, нанял шестивесельный каик. Рассевшись на его корме под шелковым балдахином, компания продолжила путешествие.

Гребцы действовали согласованно, и вскоре лодка была уже на середине бухты.

Сергей оглянулся вокруг, и дух его захватило от открывающейся на все четыре стороны красоты. Сонливость бесследно улетучилась, гонимая прочь свежестью моря и теплого ласкового ветерка, который, обнимая лицо и легонько гладя по волосам, бежал себе из Азии, а может даже из Африки, куда-то в сторону Европы и нес с собой неведомые ароматы то ли трав, то ли дерев, то ли невиданных чудесных растений.