Чтение онлайн

— Я вовсе не собираюсь менять линию газеты и писать об этой истории. Тем более публиковать. — Рубашкин тут же понял, что проговорился. Нельзя было показывать, что до него дошел смысл принесенных документов.

— Почему же не будете? Обязательно напишите. Ведь это все вас касается самым непосредственным образом, — доброжелательно улыбнулся Кошелев.

— Не вижу никакой связи, — быстро ответил Петр и машинально потянулся к стоявшей на столе бутылке. Ее горлышко предательски звенело о край стакана, а жидкость лилась оглушительно громко.

— Связь самая прямая, потому что семейная. Прямее не бывает, участливо глядя на трясущиеся руки Петра, тихо сказал Кошелев. — Мне тоже налейте, чуть-чуть.

— Что вы имеете в виду? — Петр передвинул бутылку ближе к Кошелеву и беспомощно повторил: — Что вы имеете в виду?

— Мы имеем в виду, что вы непосредственно участвовали в подделке документов, по которым ваша жена и дочь выехали в Австрию. А сейчас собираетесь сделать то же самое в отношении себя. Вот, что МЫ имеем в виду! — повысил голос Кошелев, нажимая на слово «мы». От его дружелюбного тона не осталось и следа. Он говорил сухо и твердо, пристально глядя на Петра.

— Я ничего не знал. — Петр чувствовал, как от страха на миг остановилось, а потом ухнуло куда-то вниз сердце.

— Бросьте запираться, Петр Андреевич. Вы кому голову морочите? Я такого в жизни наслушался, что вранье за версту чую.

— Я действительно ничего не знал. Мне рассказал полковник Микин месяца через три после их отъезда.

— И вы думаете, что Микин это подтвердит? Да никогда! И не смешите людей — никто вам не поверит. Поверят уликам. И вы, наверное, знаете, что будет с вашей женой, дочерью и с вами, если эта история всплывет. Не надо упрямиться, мы с вами в одной лодке. — Кошелев не скрывал торжествующей улыбки. Это была даже не улыбка, скорее, оскал от удовольствия, какое бывает при взгляде на побежденную жертву. Но именно это и отрезвило Петра. Он почувствовал раздирающую ярость, от которой потемнело в глазах и поплыли красные круги.

— Что вы хотите? — наконец спросил он.

— Да, ничего сверхъестественного, милейший Петр Андреевич, — с прежним дружелюбием откликнулся Кошелев. — Ничего, кроме того, что вы сами захотите написать обо всей этой безобразной истории. Она как нельзя лучше характеризует режим, установленный Собчаком и его прихлебателями. Вы только разберитесь, что произошло. Они ведь хотели отдать иностранцам целый квартал в центре города. И не без личной выгоды — вряд ли кто в этом усомнится. А когда я этому помешал, то меня начали преследовать. Уволили с работы, шантажируют уголовным делом — якобы я присвоил казенные средства. Меня же интересует только одно: как покрыть расходы на ремонт этой площади. Ведь деньги австрийцы выплатили. Они пришли в город, но Собчак не хочет отдавать их в районный бюджет. Я как гражданин и патриот хочу знать: где эти деньги, которые австрийцы обещали выплатить району?

— И что вы так беспокоитесь о районе, вы же теперь не глава администрации? — спросил Петр и удивился своему мирному голосу. «Пепел Клааса стучит в мое сердце» — он вдруг понял, скорее почувствовал, что значат эти слова.

— Я подал в суд на неправомерность моего увольнения, и суд меня восстановит, — уверенно ответил Кошелев и, наклонившись к Петру, тихо добавил: — К тому же Собчак проиграет выборы, непременно проиграет.

— А кто выиграет?

— Как кто? Конечно, Яковлев, Яковлев Владимир Анатольевич. Вы ведь его хорошо знаете, гораздо лучше, чем можно предположить. — Кошелев намеренно хитро улыбнулся Петру. — Будем считать, Петр Андреевич, что договорились. Понимаю, вам нелегко придется — хлопоты, расходы и всякое такое. Вот, я вам принес, пересчитайте — здесь ровно две тысячи долларов. — Кошелев очень осторожно, как бы опасаясь помять, вынул из кармана деньги. Петр привычно потянулся, чтобы взять, но в последний момент остановился, заметив блеснувшие глаза Кошелева. Тот на секунду замер, а потом, как ни в чем не бывало, положил деньги на стол перед Петром.

— Вы уж, пожалуйста, пересчитайте, — едва заметно занервничав, попросил Кошелев, — деньги счет любят. Если можно, считайте вслух, чтобы не пришлось пересчитывать…

«Он же записывает наш разговор, а на купюры насыпал эту дрянь, которая светится под ультрафиолетовой лампой», — догадался Петр, и ему вдруг стало смешно.

— Заходи, заходи, — крикнул он заглянувшему в дверь Чернову, — мы уже заканчиваем.

— Пора подписывать номер в типографию, — сказал Чернов. — И потом… там двое каких-то подозрительных мужиков по коридору шастают.

— А милиционер на что? — спросил Петр.

— Говорит, что они из органов, но как-то мнется.

— Ну и черт с ними, пусть шастают. — Снова нахлынул страх, он понял, как близко прошла беда. Еще секунда — и он бы взял у Кошелева деньги. Тут бы его и накрыли с поличным — взятка!

— Не уходи, присядь, — велел он Чернову. — Видишь, Павел Николаевич хочет напечатать у нас рекламную статью…

— Константинович, Павел Константинович! — раздраженно воскликнул Кошелев.

— Он и денежки принес, наличные, долларами, — не обращая на Кошелева внимания, Петр нажал на пульте кнопку и распорядился, чтобы кто-нибудь пришел принять в кассу оплату рекламы.

Девочка из бухгалтерии наотрез отказалась брать валю ту, сказав, что надо сперва поменять ее на рубли.

— Сходи, Алексей, с Павлом Константиновичем, обменный пункт рядом. Успеете — он до восьми работает!

Петр проводил их до выхода на улицу, заметив, как следом вышли двое. У обоих под мышкой одинаково оттопыривались пиджаки, и выглядели они растерянными.

— А статью, которую вы заказали, мы обязательно напечатаем, — серьезно сказал Петр. — Павел Константинович, приходный ордер на какую организацию оформлять?

Было уже очень поздно. Редакция опустела.

Петр вышел в коридор и велел дремавшему милиционеру проверить, как заперты двери. Он понимал, что вряд ли кто-нибудь нападет на него здесь, в редакции, но беспокойство и страх не отпускали. Он боялся не только оказаться один в пустой и пыльной квартире, но даже просто выйти на улицу ноги тотчас отзывались отвратительной слабостью, и выступала холодная испарина.

Некоторое время Петр лежал на коротком диванчике. Черная, под кожу обивка казалась прохладной, но потом нагрелась, и он беспокойно ворочался, надеясь заснуть.

В конце концов маяться надоело. Он встал, включил чайник и отыскал банку растворимого кофе. Первую чашку выпил, обжигаясь и не ощущая вкуса. Вторую на треть разбавил марочным армянским коньяком и только тогда почувствовал ясность, которая всегда предшествовала удачной работе. Он не раздумывал, о чем и для чего напишет, — слова складывались сами собой из всего, что случилось за этот день:

«Новым „ленинградским делом“ Петербург обязан… мэру»

Петру не приходилось выдумывать, он только записывал то, что слышал утром и запомнил. Но это был уже не дребезжащий, с хрипотцой голос Беляева; как будто кто-то другой диктовал фразы, отбивая строчки и абзацы редкими и глухими ударами.

«Эти и другие многочисленные правонарушения, совершенные Собчаком, составляют целостную картину. И общественность имеет право знать о них, особенно накануне решающего голосования, от результатов которого зависят благополучие горожан и судьба нашего города.

Отвечая на вопрос о возможности судебного разбирательства в связи с его выступлением, Беляев ответил: „Пусть нынешний мэр подает иск. Суд с интересом рассмотрит заявление подследственного гражданина Собчака против губернатора Беляева“…