Чтение онлайн

Редозубов коснулся той части доклада, где Майоров говорил о международном положении. «Не верю также, что в международной обстановке нет революционной ситуации, – заявил Редозубов. – Против этого свидетельствуют события в Китае и Марокко». В Южном Китае, где действовало гуанчжоуское правительство Сунь Ятсена, национально-революционные силы добились крупных успехов: был создан единый национальный антиимпериалистический и антимилитаристский фронт на базе сотрудничества Коммунистической партии Китая (КПК) и партии Гоминьдан, с помощью СССР было образовано ядро революционной армии, одержаны победы над контрреволюционными силами в Гуандуне. Редозубов не сомневался, что все это способствовало появлению непосредственной революционной ситуации, которая после событий 30 мая 1925 года в Шанхае (движение «Тридцатого мая») переросла в революцию. Проходящая в то же время война Испании и Франции против берберского эмирата Риф, созданного в результате восстания в Северном Марокко, и серия тяжелых поражений европейских сил тоже свидетельствовали, по мнению Редозубова, что настало время решительного наступления на мировой колониализм. «Также сомнительные утверждения докладчика, что СССР приглашают в Лигу Наций, так как Локарнский договор есть союз Западных государств не против Америки, а против СССР». Не соглашаясь с осторожной «формулировкой» секретаря окружкома по внешней политике, Редозубов выдвинул оппозиционный «лозунг войны».

Шейн пытался остудить его пыл: «Во время районного собрания при докладе о съезде, когда Редозубов хотел выступить против Майорова, я ему сказал, что этого не нужно делать на этом докладе, т. к. это могут объяснить как выступление за оппозицию», но Редозубов был неудержим: оппозиционер всегда оппозиционер. На самом деле, как уверял Дубасов, Редозубов вербовал сторонников в ряды «Новой оппозиции»:

Политические качания Редозубова рассматривались в совокупности со способностью следовать внутрипартийной дисциплине. Заявив о себе в ходе дискуссии как о критике аппарата, он обращал внимание на худшие черты своего коммунистического «я». Если он был готов самозабвенно критиковать всех вокруг, считая свой авторитет выше авторитета партии, то как с таким человеком можно было строить новую жизнь? Резкость в дискуссии отражала проблемы в повседневной жизни – не случайно Редозубов злоупотреблял алкоголем. Характер и политическая позиция сливались воедино.

Редозубов страдал манией величия. Он мнил себя теоретиком и идеологом, то есть агитпропом в одном лице. Не райком или окружком, наделенные авторитетом ЦК, должны были анализировать материалы съезда, а сам Редозубов: «После собрания <…> Редозубов предлагал нашей группе заняться проработкой XIV партсъезда и историей классовой борьбы (Ленинизм)».

Годами отрабатываемый метод разбора решений вышестоящих партийный органов – «проработка» – был краеугольным камнем политической работы в партии. «Демократический централизм» предполагал, что низы будут не просто повиноваться верхам, а принимать решения верхов как свои. Детальное обсуждение решений пленумов ЦК и партийных съездов на собраниях первичных ячеек Томска должно было убедить коммунистов в их правоте и целесообразности. Не следует путать «проработку» с «промывкой мозгов» – большевики боялись начетничества, знаний, основанных на механическом, некритическом усвоении прочитанного.

Термин «промывка мозгов» подразумевал управление сознанием, насильственное убеждение. Восходит он к китайскому обороту «си нао», буквально и означающему «промыть мозги». Сначала он применялся к тем методикам принудительного убеждения, которые использовались для искоренения «феодального склада мышления» китайцев, воспитанных еще в дореволюционную эпоху. На Западе подобный термин использовался при описании методов, которыми китайские коммунисты подавляли волю к инакомыслию. Применялся он и к большевистским методикам принудительного убеждения.

Но Редозубов, как и все большевики его времени, видели в «проработке» главный метод избавления от идеологических несогласий. Партия отмечала, что инакомыслие нуждается не только во внешнем преодолении, но и в «проработке», на что требуется время. Политические кампании делали возможным быстрый переход на официальную позицию посредством зубрежки партийных догм. Однако при этом оставалась сильна тенденция возврата к оппозиционности, в модифицированном или даже неизменном виде. Задача партии заключалась не в том, чтобы заставить партийца повторить партийную линию, а в том, чтобы тот, поняв свое заблуждение, проработал его путем переосмысления. Решения съезда должны были быть пережиты, прочувствованы. Генеральная линия должна была быть не просто усвоена – ее необходимо было принять всем своим существом. Тяжесть пути признавалась, а выдержка и воля тех, кто готов был ей следовать, уважалась. «Проработка» происходила на сознательном (переосмысление) и бессознательном (тренировка воли) уровнях. Не случайно партия использовала психологический термин «проработка» – он описывал проект модификации подсознательного. «Проработка» состояла в осознании оппозиционером исходных причин своего инакомыслия, а затем в реконструкции всей выявленной структуры своего характера, своих внутренних процессов. В итоге оппозиционер перестраивал свои наклонности, привычный ему образ мыслей, обеспечивая этим свое освобождение от власти патогенных шаблонов.

Но в данной ситуации был важный нюанс: по всей видимости, Редозубов не понимал, где ортодоксия, а где инакомыслие. Не исключено, что «проработка» на рабфаке под его руководством привела бы к укоренению оппозиционного мышления. Инициатива «проработки» должна была исходить из партийного аппарата, кустарничеству не было тут места. «Узнав, что это не входило в программу занятий», Дубасов «категорически восстал» против несанкционированной «проработки» и предложение отклонил. Тогда Редозубов «предложил записать нам список литературы для „детальной проработки XIV партсъезда“». Дубасов поставил молодого преподавателя рабфака на место: «Я с частью ребят предложил Редозубову заниматься чем следует, а не занимать учебные часы другими вопросами. Но он не послушал нас, хотя нас и было большинство, и мы были, безусловно, правы, о чем знал Редозубов».

Оппозиционную литературу Редозубов рекомендовал не как догму, а только «для ознакомления с взглядами оппозиции». Не могли же студенты опровергать Зиновьева и «Новую оппозицию», не зная, за что она ратует, что написано в главных публикациях ее адептов 110 . В 1925 году знакомство со спорными тезисами считалось если не обязательным, то, во всяком случае, допустимым и не осуждалось.

Итак, выкристаллизовались две реконструкции душевного развития Редозубова: его версия, в которой он был честным большевиком, оступившимся один раз по недопониманию и болезни (в метафорическом понимании этого слова), и версия его недоброжелателей и контрольной комиссии, согласно которой он являлся законченным оппозиционером, естественно мигрировавшим из лагеря троцкистов в лагерь зиновьевцев – лишь бы вредить сторонникам большинства ЦК.

Вот как оценивал траекторию развития «я» Редозубова Львов: «Видно, что у тов. Редозубова антипартийный уклон не только по-прежнему существует, но и прогрессирует. <…> Наличие факта вредного уклона, каковой тов. Редозубовым до сих пор не изжит», было бесспорным, что подтверждалось его поступками – пьянством и попыткой оправдать себя документами, «которые нужно считать подложными» 111 .

Контрольной комиссии необходимо было разобраться, «имеет ли Редозубов влияние в Рабфаке и на какую часть рабфаковцев? Пользуется ли авторитетом?» Со времен «дискуссии Троцкого», пояснял Дубасов, «популярностью он пользуется у наиболее молодых ребят как рьяный застрельщик, не более этого, в настоящий момент – вряд ли. Как педагог – Редозубов очень слаб т. к. он не имеет элементарных навыков и системы преподавания, хотя обладает кое каким теоретическим багажом, но не может его передать, а тут еще принадлежность к оппозиции, мешающая заняться педагогикой. Как к педагогу ребята в подавляющем большинстве относятся неважно, но о замене я никогда не слышал и намеков». В самом деле, руководство университета, по словам Дубасова, поступало беспечно: «И когда я выступил по докладу учебной части и указал на недостатки Редозубова, так это был снег на голову, хотя под конец Болдырев и согласился с частью. В общем, ребята отчасти, по моему мнению, держатся за него и потому, что он как педагог слаб, что дает возможность работать над предметами не так интенсивно» 112 .

Мнение секретаря ячейки – человека, не только руководившего партбюро, политической жизнью вуза, но и являвшегося связным звеном между ячейкой и райкомом, было весомым. В сопровождающем заявлении секретарь ячейки рабфака товарищ Уманец поддержал негативную оценку Редозубова. Он уж совсем не боялся молодого говоруна: «Находясь членом нашей ячейки т. Редозубов, как член партии ВКП, никаким особым авторитетом не пользуется, как среди партийной, так и среди комсомольской массы. Общение его со студентами заключается в том, что он является преподавателем – читает лекции по истории партии и только студентам третьего курса. Полагаю, что при всем своем желании т. Редозубов не сможет использовать свое преподавательское положение для распространения своих оппозиционных взглядов среди студенчества, так как студенты третьего курса вполне подготовлены и смогут уличить Редозубова в его неправильном толковании ленинизма». Даже если Редозубов был политически потерян, вербовать в оппозицию он уж никак не мог. «В отношении того, что не имеет ли т. Редозубов отдельную группу студентов с оппозиционными настроениями, я не смею утверждать ни в ту, ни в другую сторону, но по имеющимся у меня сведениям я могу судить, что атмосфера среди студентов вполне здорова. Дальнейшее пребывание Редозубова на рабфаке желательно, так как его предмет ни один из наших преподавателей взять не сможет и, безусловно, от этого качество студента выпускника будет недостаточно. Серьезного чего-либо среди студентов, еще раз подтверждаю, сделать не сможет ни Редозубов, ни другой преподаватель, будучи на его месте». Уманец верил как в политическую закаленность своих подопечных, так и в способность парторганизации контролировать своих рядовых членов 113 .