Чтение онлайн

В январе 1929 года Политбюро приняло решение о высылке Троцкого за границу 123 . Мотивируя это решение, Сталин заявил, что необходимо развенчать Троцкого в глазах советских людей. В случае продолжения выступлений с обвинениями в адрес партийного руководства «мы будем его изображать как предателя» 124 . 18 января решение Политбюро было оформлено Особым совещанием при коллегии ОГПУ и предъявлено Троцкому: «Слушали: Дело гражданина Троцкого, Льва Давыдовича, по ст. 58/10 Уголовного Кодекса по обвинению в контрреволюционной деятельности, выразившейся в организации нелегальной антисоветской партии, деятельность которой за последнее время направлена к провоцированию антисоветских выступлений и к подготовке вооруженной борьбы против советской власти». Постановили: «Гражданина Троцкого, Льва Давыдовича, выслать из пределов СССР». Троцкий поспешил заметить, что высылка явилась актом «преступным по существу и беззаконн[ым]» 125 .

Х. Г. Раковский обращался к Политбюро из Саратова 15 января 1929 года:

Такого же мнения придерживался наблюдавший за происходящим из Константинополя Яков Блюмкин: «Высылка меня страшно взволновала также в эмоциональном смысле. Я был несколько дней в состоянии нервного заболевания». Факт высылки Троцкого за границу воспринимался им под углом грозящей ему физической опасности. «Для меня не было ни малейшего сомнения в том, что он будет в ближайшие дни убит террористическими элементами монархической эмиграции. Я считал, что при всех его политических заблуждениях, партия не должна была ставить его перед этой опасностью. Я считал также, что партия не должна была, высылая его за границу, лишать его возможности вернуться к ней» 127 .

Высылка происходила в обстановке строжайшей тайны: надо было избежать демонстраций протеста, подобных тем, которыми оппозиционеры всегда отмечали высылку своих вождей. Зиновьевская группа была поставлена в известность – одобрение данной акции должно было служить доказательством истиной перековки. Когда зиновьевцы собрались для обсуждения полученной информации, Бакаев предложил выступить с протестом. На это Зиновьев ответил, что «протестовать не перед кем», так как «нет хозяина». Посетив Крупскую на следующий день, Зиновьев узнал, что и она слышала о готовящейся высылке. «Что же вы собираетесь с ним делать?» – спросил ее Зиновьев, имея в виду, что Крупская имеет голос в составе Президиума ЦКК. «Во-первых, не вы, а они, – ответила Крупская, – а во-вторых, даже если бы мы и решили протестовать, кто нас слушает?» 128

12 февраля 1929 года Троцкий был посажен на корабль, направлявшийся в Турцию, и насильно выдворен за пределы СССР. «Голое провозглашение оппозиции „контрреволюционной партией“ недостаточно, – объяснял изгнанный вождь. – Никто не берет этого всерьез. Чем больше оппозиционеров исключают и ссылают, тем больше их становится внутри партии. На ноябрьском пленуме ЦК ВКП(б) (1928 г.) это признал и Сталин. Ему остается одно: попытаться провести между официальной партией и оппозицией кровавую черту. Ему необходимо до зарезу связать оппозицию с покушениями, подготовкой вооруженного восстания и пр. <…> Нужен удар, нужно потрясение, нужна катастрофа» 129 .

По партии пошли два новых анекдота:

В Сибири не были в восторге от высылки Троцкого. «Бюро краевого Комитета считает необходимым довести до сведения ЦК о своих сомнениях в отношении такой меры, как высылка Троцкого заграницу. Эта мера не обезвреживает троцкистскую организацию, а наоборот, дает ей в руки новые дополнительные возможности и вызовет добавочные трудности для ВКП(б) и Коминтерна», – писал секретарь Сибкрайкома ВКП(б) С. И. Сырцов 13 февраля 1929 года в Политбюро 131 . По Сибири начали циркулировать листовки с призывами созвать чрезвычайный съезд партии – не такой, как в фантазии Врачева, а настоящий, – вернуть Троцкого и выпустить оппозиционеров из изоляторов. «Мы призываем всех членов ВКП(б) всеми силами протестовать против чудовищного акта Политбюро, – писали из поселка Анжерка. – Неужели своим молчанием вы будете покрывать это преступление?» 132 На IV Сибирской краевой партконференции в конце февраля 1929 года член ЦКК Я. Х. Петерс предупреждал делегатов: «Высылка Троцкого еще не означает, что высланные в Сибирь и в разные концы Союза троцкистские группы не будут продолжать свою работу. Я думаю, товарищи, что нам нужно будет так же решительно и энергично бороться с троцкизмом, как мы делали это до сих пор» 133 .

Весной 1929 года «замаскировавшиеся троцкисты» обнаружились в Барнауле, Иркутске и Томске. Лев Борисович Рошаль говорил от имени Иркутского окружкома: «Вы знаете, что они у нас в Иркутске раздавали прокламации о том, что Троцкий правильно поступил, когда стал печатать в газетах Чемберлена свои статьи против Советской власти. Троцкисты стали раздавать и распространять листовки среди рабочих о том, что социалистическое соревнование это петля на шею рабочих. Вследствие этого явления некоторые товарищи даже начали нервничать» 134 .

Высылка Троцкого за границу обсуждалась на активе райкома томской парторганизации. Особое внимание уделялось поведению его бывших сторонников. По поводу их выступлений говорилось, что «оппозиционеры заметают след», а Иван Семенович Харитонов вообще высылку не принял. «Не дали всем высказаться, – сетовал Федор Никитович Гриневич, – не дали устно выразить то, что было можно. Вот значит, какая была обстановка» 135 . Симпатии к герою Гражданской войны, как опасались в бюро, ушли под ковер: оппозиционеры не «клеймят» Троцкого, но мотают себе на ус.

29 марта 1929 года на повестке дня партсобрания в институтской ячейке Томского технологического института стояли «выступления Троцкого в буржуазной прессе». Доклад был поручен Луню в знак доверия, как свидетельство того, что он преодолел инакомыслие. Карл Карлович очертил траекторию падения изгнанного вождя, начиная с «прошлого личности Троцкого в революционном движении», через его «уклонистские тенденции» и кончая его «последними контрреволюционными выступлениями в буржуазной прессе». Иван Елизарович Голяков окончательно порвал с оппозицией «после гастролерства Троцкого за границей. Прибегнув к „защите“ интересов рабочего класса через буржуазную прессу <…> он сразу перешел в лагерь ренегатов пролетарской революции. Тот, кто до сего времени считает Троцкого революционером-большевиком, – заключил Голяков, – тот только может быть открытым, сознательным врагом советской власти и всего рабочего класса» 136 . «Почему не выступал против Троцкого, когда он напечатал свои [статьи] в буржуазной печати?» – спросили Владимира Федоровича Беляева. «На собрании выносили по этому вопросу резолюции, я голосовал за них» 137 . «Ты не доказал, какой он линии держится», – звучало вновь и вновь. «Доклад по Троцкому мне не поручался, – кое-как защищался Беляев. – После съезда оппозиционеров проверили на практической работе, вот почему не выступал» 138 . Филатов упустил возможность доказать, что воссоединился с партией: «Я выступать вообще не мастер. Хорошим говорунам [не дали] слова, а мне и подавно. <…> По этому вопросу много было записано ораторов, и я не стал записываться <…>» 139 .

Кутузов также молчал, но, во-первых, он был болен, а во-вторых, голосовал-то он правильно: «Моя оценка относительно Троцкого не расходится с оценкой партии» 140 . «Надо было не голосовать, а выступить», – напал на него член Сибкрайкома В. Л. Букатый 141 . «Вы действительно больные, – язвил аппаратчик ниже рангом товарищ Стажаров, – но тем, от чего Вас лечила партия». Иными словами, симулянт Кутузов болел троцкизмом 142 . Стажаров нечестен, вступился Гриневич: «На собрании двое [бывших оппозиционеров] выступали, к ним плохо отнеслись, поэтому он и не выступал». В. В. Матвеев тоже считал, что не следовало ставить «информационный вопрос о Троцком» и заставлять выступать Кутузова. Влетело обоим: «Перед партией встал ряд важнейших политических вопросов – пятилетка, гастроли Троцкого, правая опасность и т. д. – и молчание мешало определить, кто на чей стороне» 143 .