Чтение онлайн

В какой-то момент я заметил, что трачу большую половину своей зарплаты на книги и компакт-диски. То есть святым духом питаться я еще не стал, но про хлеб уже забыл. Не совсем, конечно, забыл — это я для красного словца сказал, но все равно, получается так, что моя анатомия существенно отличается от анатомии Анатолия Ивановича. Потому что у Анатолия Ивановича один желудок, а у меня — два. Желудок Анатолия Ивановича переваривает только колбасу и макароны, а книги и музыку — не переваривает, тогда как я отрастил себе для этих целей дополнительную утробу внушительных размеров. Не то, чтобы я считал чревоугодие грехом, но в любом случае все эти груды жира выглядят не очень эстетично, поэтому я благодарю бога за то, что не каждому дано увидеть мое второе тело, обрюзгшее и неповоротливое, жаждущее все новой и все более разнообразной пищи. Вот до чего я докатился. Но это не имеет никакого отношения к древним грекам, это всего лишь свинство. Стать древним греком — это совсем другое. Для Анатолия Ивановича это все равно что съесть немного кафеля или стекла, и не только при этом не подавиться и не испортить себе пищеварение навсегда, но, наоборот, насытиться таким образом и с этих пор иметь возможность усваивать в качестве пищи весь спектр органической и неорганической материи. Потому что в действительности стать древним греком означает способность получать эстетическое удовлетворение от каждого акта чувственного и умозрительного восприятия.

Когда я сидел на дне пустого бассейна, отложив молоток и зубило в сторону, и переводил глаза с фикуса на пачку сигарет и т. д., мне хотелось все, что я вижу в отдельный момент времени, поместить в рамку и отправить на фотовыставку за призами. Древний грек по имени Зенон, созерцая полет стрелы, считал, что стрела не движется, так как ее “полет” состоит из определенного количества таких вот картинок без рамки. Но он был не прав, говоря, что стрела не движется, потому что нет никакого движения. Стрела не движется, потому что нет никакой стрелы! Помимо метафизического желудка, у меня вырос еще и метафизический хрен, который кончал каждую секунду от каждого соприкосновения с этой секундой. Метафизический оргазм — это, конечно, нечто трудноуловимое и почти несуществующее в сравнении с материальными объектами, но тот, кто пообвыкся с метафизической реальностью, тот, пожалуй, предпочтет его “настоящему” удовлетворению. А если говорить о древних греках, то они, как известно, считали материальный мир лишь тенью мира метафизического. Как солнечные лучи при прохождении сквозь совершенно прозрачный кристалл создают радугу, так и свет нашего сознания, проходя сквозь призму невидимой истинной реальности, создают то, что мы ошибочно считаем реальным миром, хотя это не более, чем видимость. Именно потому, что мы считаем ее естественной средой своего обитания, мы видим искусство лишь в изощренных манипуляциях с ней. Но древний грек, который четко разделял реальность и видимость, обитал в реальности, а эстетическое удовлетворение получал от видимости, ибо реальность не позволяет ему этого в силу своей невидимости, тогда как видимость совершенно непригодна для обитания в силу своей нереальности. В глазах древнего грека современный человек предстает в виде наркомана, который корчится в ломке, лежа на груде кокаина. Ибо если все есть видимость, почему же не предаться ее созерцанию и не получить от этого законное удовольствие?! Заниматься “искусством” в границах видимости — все равно, что вырезать кирпичи из статуй Микеланджело или шить спецодежду из полотен Леонардо. Под “искусством” я имею в виду именно Микеланджело, Леонардо и им подобных. Действительность оказывается парадоксальнее, чем фантазия Льюиса Кэрролла, не так ли?

Диоген Лаэрций, историк, описывает своего знаменитого тезку, того самого, который жил в бочке, используя эксцентричные анекдоты, которые на поверку оказываются метафорами. Например, всем известный эпизод, когда Диоген стоит рядом со своей бочкой и на виду у всех прохожих дрочит. Профаны полагают, что таким образом Диоген практиковал свое циничное учение, избавляясь от человеческих условностей. Но каждому, кто понимает язык метафоры, ясно, что Диоген получал оргазм, просто глядя на улицу перед собой и прохожих, ее пересекающих, таковы были особенности его эстетического метаболизма.

И что самое интересное — даже такое убожество, как Леонардо, который тратит десяток лет на создание какого-нибудь произведения “искусства” тогда, когда искусством является все вокруг, тоже прекрасен! Ведь, сидя на дне бассейна и обалдело переводя взгляд по сторонам, я не только повторял про себя мантру: “…бля, как красиво…”, но уже не спеша разрабатывал концепцию для рассказа “Как я стал древним греком”, и в том, что я об этом пишу, тоже есть своя красота. Тогда я, помнится, обнаружил секрет красоты и ключ к Древней Греции. Красота оказалась результатом умения видеть гармонию в противоречиях, и так называемые “произведения искусства” есть не что иное как наглядное представление этой гармонии. Чем нагляднее, тем попсовее, потому что для масс характерна узость сознания. Но истина в том, что в мире вообще нигде нет противоречий, так как он достаточно обширен, чтобы уместить в себя все. Расширение сознания вплоть до способности воспринимать этот факт со всей очевидностью и есть ключ к Древней Греции. Повернув его на пол оборота, можно увидеть гармонию в куче строительного мусора, но при желании можно вернуть его в прежнее положение, и тогда мусор придется убрать. Что я и сделал через пару часов, потому что быть древним греком оказалось для меня чем-то сродни подвигу. В конце концов, Древняя Греция — земля героев, если, конечно, не считать богов. Ведь я спустился в этот чертов бассейн, чтобы долбить его и получать за это деньги, а не для того, чтобы пускать слюни от его красоты. А в этом состоянии работать совершенно невозможно. Активность эстетическая это всегда волевая пассивность — делать ничего не хочется. И, пока я не повернул ключ до конца, не открыл дверь и не вошел, я вытащил его из замка и спрятал за пазухой — до лучших времен. Но мне не пришлось долго наслаждаться сознанием, что я держу ситуацию под контролем. Поворачивая ключ, я, видимо, привлек к себе внимание кого-то, кто находился по ту сторону двери. Я услышал непонятную возню — вероятно, там пытались что-то сделать с замком, но он не поддавался. Тогда я услышал удаляющиеся шаги. Мог ли я быть спокоен? О, да. Ровно до тех пор, пока не понял, что это отступление для разбега.

Раз в полгода на нашу улицу приходил продавец Никому Не Нужных Вещей. Он не возил с собой, как старьевщик, тележки с товаром, а приносил что-нибудь одно из своей богатой коллекции, и этого было вполне достаточно — все равно ведь никто ничего не покупал.

— Ну, сами подумайте, — говорил ему Сансаныч, — зачем мне картонная коробка от магнитофона, да еще за такие бешеные деньги?

— Вы можете поставить ее в центре гостиной, украсив таким образом свой дом совершенно ненужным предметом, — втолковывал продавец. — Тем более, надо только капельку фантазии, и применение отыщется для чего угодно. К примеру, в эту замечательную коробку очень удобно сплевывать кровь…

— Какую еще кровь?!

— Видите ли, это — специальная коробка, в которую вы с женой будете сплевывать кровь во время семейных ссор. Вы же не будете отрицать, что частенько доходите до рукоприкладства в таких случаях?

— Никогда! Никогда я не позволял себе…

— И это замечательно! Потому что ваша коробка навсегда сохранит девственную чистоту (ведь не очень приятно, если в ней действительно будут кровавые плевки), но при этом не утратит и своего назначения.

— Но почему так дорого?!

— Потому что за бесценок вы купите у меня все что угодно, лишь бы я от вас отвязался, а вовсе не для того, чтобы сплевывать туда кровь, тогда как за триста долларов США вы еще подумаете, прежде чем ее выкинуть.

— Милейший, у вас никто никогда ничего не купит, поверьте мне на слово!

— Охотно вам верю. Но этот факт говорит не в вашу пользу. Да, я не торгую ширпотребом, а занимаюсь лишь реальным товаром, настоящими вещами. Все, кому не лень, продают то, что вы у них купите, и все только ради денег. Я же продаю вещи ради самих вещей!

— Весьма бессмысленное занятие.

— Кто бы говорил! А сидеть в конторе с утра до вечера, по-вашему, занятие осмысленное?

— …

— ?!

— Ладно, давайте вашу коробку. Сколько она стоит, триста баксов?

— …

— Ну, чего?

— Знаете, я извиняюсь, конечно, но я передумал. Я передумал продавать вам свою коробку. Такая коробка, как говорится, нужна самому!

— Ну, что еще за фокусы… Давайте сюда вашу коробку!

— Извините еще раз — нет. До свидания.

— Погодите! Все равно… Постойте минутку, я принесу деньги.

— Какие деньги, вы куда?.. За что деньги-то?

— Вот, триста долларов. Берите.

— За что деньги-то?

— Просто так берите.

— Ну… ладно, спасибо… Слушайте, а хотите — я эту коробку вам подарю? Бесплатно, а?

— Вот так вот, ни с того, ни с сего? Нет, мне кажется, это будет не подарок, а какой-то обмен…

— Какой там обмен, говорю вам — от чистого сердца дарю. Берите!

— Спасибо… Знаете что, поставлю-ка я ее посреди комнаты…

— Надеюсь, она вам не пригодится.

— Спасибо, я тоже надеюсь.

— Ну, до свиданья!

— Удачи вам!.. — Сансаныч вернулся в комнату с подарком в руках. — Погляди-ка, чего у меня есть!

— Что это? — спросила жена.

— Коробка!

— Я вижу, что коробка, а в коробке-то что?

— Это — пустая коробка.

— Как пустая? А для чего?

— Просто так. Поставим ее посреди комнаты, пусть стоит.

— С ума сошел? Ааааа, ты ее у того психа купил, чтобы он от тебя отвязался?

— Да нет… Он мне ее даром отдал.

— Но ты ж за деньгами только что бегал, я видела.

— Деньги я не за коробку ему дал.

— А за что?!

— Просто так.

— И сколько?

— …

— Сколько, я спрашиваю!

— Триста баксов…

— … (!!!@#!!!)

— Тьфу… Ну, надо же — пригодилась… Тьфу!.. Вот же ж сука… Тьфу!..