Чтение онлайн

Годы хоть медленно, а идут, или пусть быстро, но летят, да Анечка застряла на одном месте. Она снимала квартиру с подругой, которая заменяла ей спутника жизни, и кошкой, что играла, надо полагать, роль ребенка в этом символическом браке. Точно так же, как замужние бабы ругают между собой своих мужей и детей, Анечка выпускала пар, понося на чем свет стоит свою подругу и несчастное животное, которое они даже за порог комнаты не выпускали — вдруг кто изнасилует? Претензии, впрочем, иногда бывали вполне справедливыми: в моменты депрессии анечкина подруга имела обыкновение делать лезвием надрезы на собственной коже, а кошка, как водится, обсерала квартиру. Конечно, с подругой можно было бы и расстаться, а кошку утопить, но Аня уже поняла, что близких существ не выбирают, и больше не пыталась повторить свой павлоградский подвиг. Бегство из концлагеря оказалось бессмысленным в принципе, потому что за колючкой — отнюдь не свобода и не дорога из желтого кирпича, а только другой концлагерь. Зачем же, спросите вы, нужна колючка? Только для вас, ответил бы вам стражник из романа Кафки, для того, чтобы миф свободы не умер — жить-то хотят все, даже мифы. Но, удивитесь вы, разве миф — живой?! Человек — живой, это да, но чтобы миф… Правда в том, что одушевление человека и превращение мифа в абстракцию — это и есть самый главный миф. Потому что, кроме мифа, ничего и нет.

“Что же это такое?! — жаловалась мне (ну, привычка у нее такая; кто курит, кто пьет, а она жалуется) Анечка. — Время летит, как ошпаренное, а жизнь как стала на месте, так и стоит. Раньше я получала зарплату и радовалась хоть тому, что можно пару раз съездить в город и по магазинам походить. Теперь я уж и не высовываюсь никуда. Съезжу раз в месяц к маме в Павлоград, да и то — поскорее возвращаюсь, чтобы там не задерживаться. Как же ж так?..”

Какое-то время я воспринимал Анечку исключительно трагически. Ну, сами посудите — молодость проходит, сало растет, зарплата маленькая, работа тяжелая, перспективы отсутствуют начисто, все явно свидетельствует о том, что именно таким вот незамысловатым образом и пройдет жизнь. Да чего уж там, какое-то время я даже самого себя воспринимал трагически, но как только перестал, так и с других слетели бухенвальдские пижамы. Порядковый номер на рукаве стирается легко — достаточно на него плюнуть от всей души и потереть пальцем.

Как-то Анечка упала с лестницы вниз головой и получила сотрясение мозга… Вообще, несчастные случаи на стройке не редкость. Вы думаете, я почему все это пишу, откуда у меня свободное время на всю эту графоманию берется? Я просто со всей дури ебнул себе по пальцу молотком — даже кость треснула. Замотал я это дело кое-как, прихожу в больницу, а мне говорят: прости, дорогой товарищ, отключили нам воду, поэтому мы даже смотреть не будем, что ты нам принес, нам ведь даже руки не будет чем отмыть от твоей крови. Поехал я в другую больницу, а мне говорят: “Я — хирург областного центра хирургии кисти, ко мне со всей области приезжают, и у меня нет ни времени, ни желания заниматься всякой хуйней!” Правда, в то, что мой случай — хуйня, я поверил тут же, потому что вошла медсестра и сказала:

— Хирург Хирургович, вы снимки тех двоих заводчан смотреть будете?

— Каких заводчан? А, тех, у которых руки под пресс попали… Давайте сюда!

Короче, сижу сейчас дома, гляжу на свой искалеченный палец и высасываю из него истории. Перешибите мне хребет, так я, пожалуй, и роман напишу.

Отвлеклись. В общем, все время у нас на работе кто-то что-то себе ломает — кто ногу, кто жизнь — и Анечка не стала исключением. Тоже, вроде бы, пальчик сломала. Было это на заводе ММЗ (мухосранский машинобудiвний), когда я там еще не работал, но когда я пришел туда на инструктаж, там уже всем нашим было принято говорить, что “девочка с вашей фирмы не соблюдала техники безопасности, упала с лестницы и умерла”. На заводе я застал Аню уже живой и вполне работоспособной. Она, как всегда, мне обрадовалась и стала потчевать меня аппетитными подробностями своей трагедии: где у нее что сломалось, сотряслось, как с ней обошлись врачи, как с ней поступило начальство фирмы — короче, мрак полнейший.

Тем не менее, когда она мне только начала рассказывать о своем головоломном падении, я почему-то искренне заржал. Перечисление травм и прочих последствий несчастного случая вызвало у меня не меньшее веселье.

— Ну, что тут смешного? — обиделась Анечка. — Когда у тебя сотрясение, а врачи даже не могут это толком определить, это совсем не…

Но я уже корчился от смеха.

Заметно повеселев, Анечка рассказала мне, что жизнь бессмысленна, никакого просвета с этой работой, чем больше работаешь, тем меньше тебе платят, кошка обосрала всю квартиру (общий хохот), мама болеет постоянно, а на этой стройке здоровье тоже особо не сохранишь, так мы и помрем здесь, желательно, от несчастного случая и, желательно, молодыми. На этой оптимистической ноте мы и закончили, но с тех пор стал я замечать нездоровую склонность у Анечки к черному юмору, что ли, ну или как еще назвать способность смеяться в тех ситуациях, где нормальные люди если уж не плачут, то угрюмо кривят свои нормальные физиономии? Анечкин смех я стал слышать в самых неподходящих для этого местах, и боюсь, что когда я наконец выйду на работу и расскажу ей о своих злоключениях — как мне не смогли определить перелом, не смотря на рентген, как отрезали ноготь, который будет теперь два месяца отрастать неизвестно в какую сторону и пр., то доставлю ей этим несказанное удовольствие.

Смейся, Анечка, смейся.

Все знают, что “паралич” — это древнее санскритское слово, которое означает “то, что за пределами личности”. Однако мало кому известно, что точно также называется и болезнь, при которой тело отрезано от сознания и поэтому не может двигаться. Казалось бы, ну какая здесь может быть связь? А все дело в том, что развитие надличностного самосознания по своему принципу тождественно излечению от паралича. Чтобы убедить вас, я расскажу, как лечился от паралича Петр Семенович Воржев.

Воображения тут особо напрягать не нужно. Достаточно лишь представить себе кровать, а на ней человека, абсолютно неподвижного. Сознание этого человека — это действительно “чистый субъект”, ибо в его власти лишь наблюдать происходящее, а ничего и не происходит — все парализовано.

Вы, конечно, могли посочувствовать Петру Семеновичу, как ему несладко приходится, но тут вы ошибаетесь, потому что о Петре Семеновиче я еще не сказал ни слова.

Дело в том, что лежащее на кровати тело, хотя и парализовано, но не полностью — кое-как может двигаться мизинец на левой ноге. Это значит, что нервные ткани в мизинце еще не омертвели и что мизинец, пускай и не обладает сознанием, но какие-то признаки нервной деятельности в нем все-таки заметны. Вот это и есть Петр Семенович Воржев, адепт интегральной йоги и доктор философских наук по совместительству.

Если сказать Петру Семеновичу, что он — не человек, а мизинец на левой ноге, и что его с блеском защищенная диссертация на тему “Почему N20 круче Гегеля?” есть результат не напряженной работы сознания, но лишь затухающей нервной активности, ограниченной пределами какого-то пальца, он не будет над вами смеяться в открытую и скажет, что это любопытная мысль, но, разумеется, не примет ее всерьез. И тем не менее, наш мизинец, Петр Семенович Воржев, обречен на это по одной простой причине — он высовывается из-под одеяла и мерзнет.

Ситуация, надо признать, паршивая — залезть под одеяло Петр Семенович не может, потому что это под силу лишь ноге, а она парализована, следовательно, Петр Семенович каждый день занимается йогой только для того, чтобы возобновить нервную деятельность в своей левой ноге. Уж чего он только не делал, и мантры повторял, и на кончике ногтя сосредотачивался, и даже мясо есть перестал, но, несмотря на все это, каким-то чудесным образом ему удалось-таки добиться своего.

Забравшись наконец под теплое одеяло, Петр Семенович уже было решил, что цель его жизни достигнута и теперь можно расслабиться, но ему помешало осознание того, что теперь он — не совсем Петр Семенович. Если бы ожившую ногу можно было как-нибудь выключить, наш мизинец был бы счастлив. Но теперь мизинца как такового не существовало — он растворился в ноге, а у ноги были свои представления о смысле жизни. За долгое время неподвижного лежания она ужасно затекла, на ней образовались пролежни, и неплохо было бы оживить руки, чтобы с их помощью сделать ноге массаж.

Надо сказать, что на Петра Семеновича, утратившего самосознание мизинца, стали косо поглядывать другие мизинцы — коллеги по работе и даже жена — никто не мог понять, ну какого рожна ему еще нужно?! Ведь залезть под теплое одеяло — заветная, но безнадежная мечта миллионов, а Петру Семеновичу это удалось, однако нет ему покоя, занимается он чем-то странным, говорит странные вещи и, скорее всего, наш доктор философских наук попросту сошел с ума. Вчера он говорил о себе как о ноге, сегодня упоминал про какой-то живот — его личность каждый день меняется, а что будет, когда он перейдет ее границы и станет тем, что так долго ждало власти над оцепеневшим телом? Что он будет делать, когда оставит свою постель?

— Лучше бы вы меня усыпили, — пробормотал Сидорофф. — А то жутковато как-то.

— Что за детские страхи! — рассмеялся доктор. — Космонавту это не к лицу. Уверяю вас, вы не почувствуете боли вообще, а для меня лишать пациента сознания — профессиональный позор.

— Ну, хорошо. Только начинайте поскорее!

— Какой вы… нетерпеливый. Если честно, то мы уже давно начали.

— Уже сверлите?!

— Уже просверлили, — ухмыльнулся доктор. — Да, друг мой, у вас в голове сейчас приличная дырка… Через пару минут мы введем туда капсулу с микрочипом, потом наживим ткани, дадим вам зеркало и вы не поверите, что пять минут назад мы раскроили вам череп…