Чтение онлайн

— А именно?

— Люди бывают шарящие и тормоза.

— Не понял.

— Я говорю, что к ясному сознанию нет никакого пути. И не надо.

— Еще раз, пожалуйста.

— Где мы сейчас находимся — в Цаоци, не так ли?

— Так.

— Если мы сейчас начнем прокладывать себе путь в Цаоци, удаляя Е, КЭ, ЛЭ, МЭ и НЭ, как следует нас назвать?

— Тормоза!

— А если мы, находясь в Цаоци, скажем себе: “Какого лешего я иду в Цаоци?” и никуда не пойдем, что это значит?

— Шарим!

— Вот и ты теперь шаришь. Не ходи никуда.

В другой раз к Хуйнэну пришел некий йог и спросил, какой вид самадхи тот практикует?

— А какие бывают виды самадхи?! — опешил Хуйнэн.

— Бывает, например, самадхи с семенем, но это низший вид самадхи.

— И что он означает?

— Он означает, что сознание равно одной-единственной мысли.

— Очень ценное состояние, — заметил Хуйнэн. — А какой же высший вид самадхи?

— Самадхи без семени, — объяснил йог, — это когда из сознания уходит даже эта единственная мысль.

— Это, конечно, охуенное самадхи, — согласился Хуйнэн, — но то самадхи, которое практикую я, еще круче. Самадхи с деревом, не слыхал про такое? Это когда семя разрослось и превратилось в здоровенный баобаб с кучей других семян, почек, листьев, червяков, дятлов и с качелями на ветке. Там стоит жуткий гвалт и все это умещается в моем сознании. Более того, я не собираюсь оттуда ничего выкидывать, наоборот, я жду когда упадут новые семена и из них вырастут новые баобабы, и так до бесконечности.

Много таких историй можно рассказать про Хуйнэна, часть из них записал его ученик Фахай и назвал свой компромат “Сутра помоста Шестого Патриарха”, хотя большинство из написанного там неправда. К примеру, Фахай все наврал про то, как умирал Хуйнэн, потому что, во-первых, Хуйнэн не умер, а во-вторых, не говорил он всей этой чепухи и многочисленных стихов ученикам не читал — что он, Пушкин, что ли? Все было гораздо проще. Как-то раз Хуйнэн собрал своих учеников и сказал: “Ну, мне пора, ребята!” Ученики страшно расстроились и стали просить мастера не оставлять тело.

— Не городите чепухи, — посоветовал им Хуйнэн. — Как я могу оставить тело? Оставить тело может тот, кто пребывает внутри тела, а я вам не карлик какой-нибудь, чтобы уместиться в теле. Это оно умещается во мне, и если пришло его время, то оно само меня оставляет, а не я его.

Последними словами Хуйнэна были: “Бывайте!”, и монахи поняли, что им не остается ничего другого, кроме как последовать этому совету.

В Греции жил Гераклит, в Германии — Фридрих Ницше, на Украине — Григорий Сковорода, а на Стройке — Юра Голубович с покойником. Надо сказать, что эти два философа представляли собой не только два разных направления в философии — Юра был даос, а покойник еще не дорос — но и пребывали в отношениях учитель-ученик. Юра Голубович был учителем покойника, а покойник был учителем Юры Голубовича. Учеников философы не имели вообще.

Юра стал даосом после того, как покойник дал почитать ему книжку про Нисаргадатту Махараджа, которого Юра упорно называл Моджахедом (Пелевина, впрочем, он тоже звал исключительно Витьком, Кастанеду — Костиком, а уж Роберта Антона Уилсона так и вообще — ебаным кибернетиком), причем ядро его философии составляло утверждение, что делать ничего не надо. Лучше покурить. Курение, конечно, вредит здоровью, зато перекур однозначно способствует. Истина была Юре также безразлична, потому что до нее еще надо было докапываться, а копать Юра не любил.

Да, мы чуть не пропустили самое главное! Еще Юру Голубовича от покойника отличало то, что Юра был патлатый, а покойник лысый (он был убежден, что чем меньше у человека головы, тем лучше). Поэтому Юра часто обращался к покойнику: “Мой лысый друг…” или совсем уже фамильярно: “Лысая башка!”. Юру, впрочем, тоже часто подъебывали за его патлы, называли его Юра-меломан или обращались к нему со словами: “Нет, я не имею ничего против Джона Леннона…”

Еще Юра был алкоголик. Однажды он даже допился до просветления и сказал покойнику, что более от водки не зависит, а потому может бросить ее пить хоть сейчас. Нет, совсем бросить, это как-то по-детски получается, но вот на полгода — легко!.. Покойник даже ему поверил, и Юра продержался целую неделю.

Ниже вашему вниманию предлагаются исторические зарубки, повествующие об отдельных эпизодах из жизни философов и раскрывающие глубинную, а временами и бездонную, суть их философии.

1. Однажды покойник спросил у Юры Голубовича, видимо, что-то умное, и Юра, странно улыбаясь и еле ворочая языком, произнес: “Я не могу сейчас ответить тебе, потому что не думал об этом столько, как ты, а поскольку думать об этом я не буду, то и отвечу нескоро”

2. Когда Юра окончательно разотождествился с телом, он решил в очередной раз бросить пить. Но на следующий день покойник пришел на работу и увидел, что Юра пьян не только в драбадан, но и в жопу, и вообще куда только можно — в общем, синий, как слива.

— Хорошо тебе, Юра? — участливо спросил покойник.

— Мне-то все равно, — честно сказал Юра, — да вот Юрец с утра совсем замаялся. Поглядел я на него и понял, чего зазря человека мучить? Пускай хоть водки выпьет.

3. Покойник и Юра Голубович ехали в трамвае, и покойник рассказывал Юре про книжки, которые он прочитал (что-то про греков), и про мудаков, которые эти книжки пишут.

— Этим умникам все известно, как будто они сами там были! — горячился покойник. — На основании каких-то черепков они делают выводы о мировоззрении древних греков, а на основании бульварных оккультных романов 19-го столетия — о магическом способе построения египетских пирамид!

— Слышал, слышал, — решил блеснуть эрудицией как всегда пьяный Юра, — телекинез… по воздуху глыбы эти как-то летали…

— Нет, еще круче! — возразил покойник. — Материализация! Египетским жрецам ничего не стоило перестроить молекулы воздуха в молекулы известняка. Они якобы все, что угодно, могли материализовать.

Минуты две Юра трясся в беззвучном смехе, а потом сказал, оправдываясь:

— Я просто представил себе древнего египтянина, который стоит и МАТЕРИТ известняк…

4. Когда покойник сетовал на что-нибудь, Юра всегда снисходительно отвечал: