Чтение онлайн

А потом наступил тупик. "Везде и во всех случаях, когда пехотинцы выходят против врага лицом к лицу, — говорилось в военных учебниках, — те, кто наступает, проигрывают, а те, кто стоит на месте и держится стойко, побеждают". [538] Поэтому каждая сторона тщетно ждала, пока другая сделает первый шаг. Ни одна из сторон не сделала. По мере того, как минуты шли и превращались в часы, это стало испытанием нервов и дисциплины. Кто первым даст слабину?

Контраст между внешним видом двух армий не мог быть более разительным. С одной стороны стояли бесчисленные ряды неподвижных французских латников, одетых с головы до ног в начищенные доспехи, вооруженных мечами и копьями, укороченными для пешего боя, с яркими разноцветными вымпелами и знаменами, развевающимися над их головами. Позади них и на флангах стояли арбалетчики и лучники а также пушки, катапульты и другие боевые орудия, привезенные из ближайших городов, и все они ждали момента, чтобы выстрелить во врага. Единственное движение происходило в тылу армии, где беспокойные лошади буквально изнывали от холода и сырости позднего осеннего утра, и им приходилось упражняться с конными латниками и их слугами. Хорошо накормленная, хорошо вооруженная, уверенная в своем превосходстве в численности, эта армия была полна уверенности и жаждала сокрушить маленькое войско, которое имело дерзость вторгнуться во Францию и захватить один из ее лучших городов.

На другой стороне были англичане, не менее грозное зрелище, но по другим причинам. Это были загнанные и отчаянные люди, которые знали, что только чудо может спасти их от смерти, и поэтому были полны решимости дорого продать себя. Почти три недели они маршировали по вражеской территории, их запасы еды и питья иссякали, они не могли помыться или побриться, их доспехи потускнели, а плащи и знамена стали грязными и изорванными от постоянного воздействия стихии. Некоторые, как говорили, были даже босиком, поскольку их обувь полностью износилась за время похода. Желудок и кишечник бурчали от дизентерии и голода. Многие лучники были вынуждены отрезать свои испачканные бриджи и нижнее белье, пытаясь дать природе возможность легче взять свое — такой возможности не было у латников, заключенных в стальные пластинчатые доспехи. Хотя вид их, наверное, был ужасен, запах, вероятно, был еще хуже. [539]

В конце концов, нервы у англичан сдали первыми. После, возможно, нескольких часов этого неподвижного противостояния Генрих понял, что французы не собираются предпринимать первую атаку, как он ожидал, и что они будут продолжать стоять на его пути столько, сколько потребуется: им не нужно было атаковать, потому что страх и голод сделают свою работу по уничтожению его армии за них. Действительно, один из аргументов, выдвинутых на королевском совете в Руане, когда решался план сражения, заключался в том, что один только вид такого количества французских принцев в первых рядах армии будет достаточным, чтобы вселить такой ужас в сердца англичан, что они просто разбегутся. Очевидно, именно этого французы и ожидали. [540]

Понимая, что чем дольше будет продолжаться тупиковая ситуация, тем больше будет угасать боевой дух его людей, Генрих решил, что ему придется разорвать свод правил и сделать первый шаг. Он приказал обозу, лошадям, королевским капелланам и всем тем, кто был оставлен в Мезонселе и его окрестностях, двигаться в тыл армии, чтобы не быть отрезанными и не подвергнуться риску нападения мародеров, когда начнутся боевые действия. После того как большая часть обоза заняла свое новое место, всем священникам в армии было велено молиться: "Тогда, действительно, и до тех пор, пока длился бой, — писал наш робкий капеллан, — возможно, в один из самых выразительных и человечных моментов всей кампании, я, который сейчас пишу это и который тогда сидел на лошади среди обоза в тылу сражения, и другие присутствующие священники смирили наши души перед Богом и… сказали в наших сердцах: "Помяни нас, Господи, враги наши собрались вместе и хвалятся своим превосходством. Сокруши силу их и рассей их, чтобы они уразумели, что никто другой не сражается за нас, как только Ты, Бог наш". И еще, в страхе и трепете, подняв глаза к небу, мы взывали, чтобы Бог сжалился над нами и над короной Англии. [541]

Со словами священников, звучавшими в его ушах, король отдал приказ армии готовиться к наступлению. Каждый мужчина, независимо от звания, по его приказу встал на колени, поцеловал землю, взял из-под ног кусочек земли и положил его в рот. Этот необычный ритуал был проведен со всей торжественностью подлинного церковного таинства. В нем сочетались элементы Тайной вечери и ее празднования, Евхаристии, когда христианин принимает хлеб в память о том, что Христос Искупитель умер за него, а также слова погребального обряда: "земля к земле, прах к праху, пыль к пыли". Таким образом, физическая смерть и духовное спасение были представлены в одном акте. [542]

Командование лучниками было поручено одному из самых опытных военачальников Генриха, управляющему королевским двором сэру Томасу Эрпингему, пятидесятивосьмилетнему джентльмену из Норфолка, который начал свою военную карьеру в возрасте одиннадцати лет, служа у Черного принца в Аквитании. В 1380 году, в возрасте двадцати трех лет, уже будучи рыцарем, он стал сторонником Джона Гонта и до конца десятилетия участвовал во французских и испанских кампаниях, чтобы утвердить притязания Гонта на корону Кастилии и Леона. Он сопровождал сына Гонта, будущего Генриха IV, в крестовом походе в Пруссию в 1390-1 году и снова, в 1393 году, в крестовом походе в Святую землю. В 1398-9 годах он разделил изгнание Генриха и сыграл важную роль в его триумфальном возвращении, командуя засадой, захватившей Ричарда II, которого он затем держал пленником в Тауэре. В награду за организацию низложения Ричарда он был назначен констеблем Дувра и смотрителем Синкве-Портс, нес меч Генриха во время коронации, а в 1401 году стал рыцарем Подвязки. Генрих V назначил его управляющим своего двора при вступлении на престол и сделал его свидетелем своего завещания, а также доверил ему переговоры о сдаче Арфлера. [543]

Именно на сэре Томасе Эрпингеме теперь лежала ответственность за то, чтобы размещение лучников не было поставлено под угрозу из-за решения Генриха передвинуть все свои боевые линии вперед. Король шел на огромный риск, особенно в отношении своих лучников. Сначала они должны были вытащить свои колья, что само по себе было непростой задачей, поскольку они были вбиты в грязную землю на достаточную глубину, чтобы выдержать вес несущейся лошади. Из-за угла, под которым колья должны были быть направлены в сторону противника, лучники не могли вытащить их сзади, а должны были обойти их спереди, подвергая себя при этом опасности нападения противника. Этот опасный маневр пришлось бы повторить, как только они заняли новые позиции, так как лучникам пришлось бы встать спиной к противнику — на этот раз в пределах досягаемости его артиллерии — чтобы снова вбить колья.

Это был очевидный момент для атаки французов, когда лучники были наиболее уязвимы, занятые своими задачами и незащищенные кольями. Однако кавалерийский отряд, предназначенный для этой задачи, даже не попытался атаковать, а арбалетчики и стрелки не смогли выстрелить. Вместо этого вся французская армия, похоже, стояла и смотрела, как Генрих приказал своим знаменам двигаться вперед с возгласом: "Во имя Бога Всемогущего и Святого Георгия, Знамена вперед! и Святой Георгий в этот день твой помощник!". (Или, в зависимости от источника, возможно, более прозаическим "Фелас, вперед!"). Его войска закричали свои боевые кличи, музыканты заиграли в трубы и забили в барабаны, и вся армия в боевом порядке двинулась к французским линиям. Как бы невероятно это ни казалось, но англичанам позволили занять новую позицию и пересадить колья лучников без какого-либо противодействия. Теперь они находились на расстоянии выстрела из лука от противника. [544]

Где была французская кавалерия в этот решающий момент? Ответ на этот вопрос неясен. Рассказы хроникеров о битве путаны, иногда противоречивы и часто продиктованы националистической гордостью или политическими пристрастиями. Бретонец Гийом Грюэль утверждал, что среди кавалерии было большое количество "лангобардов и гасконцев", и обвинял этих "чужеземцев" в бегстве при первом же обстреле английских лучников. Другие, такие как монах Сен-Дени и Жиль ле Бувье, возлагали вину на арманьяков Клинье де Брабанта и Луи де Бурдона, которые командовали элитным кавалерийским отрядом. Единственное, в чем сходилось большинство французских летописцев, так это в том, что в тот момент, когда они должны были начать кавалерийские атаки на флангах против лучников, многие из конных латников были не на своих местах и их просто не было видно. Жиль ле Бувье, например, утверждает, что они просто не ожидали нападения англичан, поэтому некоторые из них отлучились, чтобы согреться, а другие шли пешком или кормили своих лошадей. [545]

Другими словами, это был классический случай, когда вас застали врасплох. И в данном случае огромная численность французской армии стала серьезным препятствием для эффективных действий. Если бы кавалерия находилась в тылу, а не на фланге, она не смогла бы заметить продвижение англичан и быстро отреагировать. Вместо этого время было бы упущено на передачу приказов по линии фронта, а затем на попытки собрать и мобилизовать свои разрозненные силы. К тому времени, когда собралось достаточное количество конных воинов для кавалерийской атаки, было уже слишком поздно. Англичане заняли новую позицию и теперь не только прочно засели за своими кольями, но и, продвинувшись в более узкий промежуток между лесными массивами Азенкура и Трамекура, были защищены с флангов. [546] Теперь французам было бы невозможно осуществить запланированный маневр — объехать полукругом, чтобы атаковать английских лучников с боков. Вместо этого им пришлось бы сделать именно то, чего они пытались избежать: начать лобовую атаку прямо на линию огня лучников.